Расширенный разум
В статье «Расширенный разум» известные философы – исследователи проблемы сознания Энди Кларк и Дэвид Чалмерс выдвигают тезис о том, что познавательные процессы и даже убеждения могут выходить за пределы мозга и тела, охватывая объекты внешней среды, с которыми люди активно взаимодействуют. На примерах мысленного поворота фигур в игре "Тетрис" и больного Альцгеймером Отто, пользующегося блокнотом как памятью, авторы показывают, что внешние ресурсы играют ту же функциональную роль, что и внутренние, и потому заслуживают статуса части познавательной системы. Они обозначают свою позицию как «активный экстернализм» и утверждают, что границы кожи и черепа не являются принципиальной границей разума.
Энди Кларк и Дэвид Дж. Чалмерс
РАСШИРЕННЫЙ РАЗУМ
1. Введение
Где заканчивается разум и начинается остальной мир? Этот вопрос предполагает два привычных ответа. Одни принимают границы кожи и черепа и говорят: то, что находится вне тела, находится вне разума. Другие находятся под впечатлением от аргументов, согласно которым значение наших слов «вовсе не находится в голове», и полагают, что этот экстернализм относительно значения распространяется и на экстернализм относительно разума. Мы предлагаем занять третью позицию. Мы отстаиваем совершенно иной род экстернализма — активный экстернализм, основанный на активной роли окружающей среды в управлении познавательными процессами.
2. Расширенное познание
Рассмотрим три случая решения задач человеком:
(1) Человек сидит перед компьютерным экраном, на котором отображаются изображения различных двумерных геометрических фигур, и его просят ответить на вопросы о возможном соответствии таких фигур изображённым «гнёздам». Чтобы оценить соответствие, человек должен мысленно повернуть фигуры, чтобы совместить их с гнёздами.
(2) Человек сидит перед похожим компьютерным экраном, но на этот раз может выбрать: либо физически повернуть изображение на экране, нажав кнопку поворота, либо мысленно повернуть изображение, как раньше. Мы можем также предположить, вполне реалистично, что физический поворот даёт некоторое преимущество в скорости.
(3) Однажды в киберпанковском будущем человек сидит перед похожим компьютерным экраном. Однако этот агент обладает преимуществом нейронного имплантата, который может выполнять операцию поворота так же быстро, как компьютер в предыдущем примере. Агент всё ещё должен выбирать, какой внутренний ресурс использовать (имплантат или старый добрый мысленный поворот), поскольку каждый ресурс предъявляет разные требования к вниманию и к другой одновременной активности мозга.
Сколько познания присутствует в этих случаях? Мы предполагаем, что все три случая похожи. Случай (3) с нейронным имплантатом явно находится на одном уровне со случаем (1). А случай (2) с кнопкой поворота обнаруживает ту же самую вычислительную структуру, что и случай (3), хотя она распределена между агентом и компьютером, а не интернализована внутри агента. Если поворот в случае (3) является познавательным, по какому праву мы считаем случай (2) принципиально иным? Мы не можем просто указать на границу кожи и черепа как на оправдание, поскольку законность этой границы как раз и является предметом спора. Но ничто другое, кажется, не отличается.
Описанный случай отнюдь не так экзотичен, как может показаться на первый взгляд. Вопрос поднимает не просто наличие продвинутых внешних вычислительных ресурсов, а скорее общая тенденция человеческих рассуждающих в значительной степени опираться на средовые опоры. Так, рассмотрим использование ручки и бумаги для выполнения длинного умножения (McClelland et al. 1986, Clark 1989), использование физических перестановок буквенных плиток для стимулирования припоминания слов в Scrabble (Kirsh 1995), использование инструментов, таких как навигационная логарифмическая линейка (Hutchins 1995), и общий инвентарь языка, книг, диаграмм и культуры. Во всех этих случаях индивидуальный мозг выполняет некоторые операции, тогда как другие делегируются манипуляциям с внешними носителями. Если бы наши мозги были иными, это распределение задач, несомненно, варьировалось бы.
Фактически даже случаи мысленного поворота, описанные в сценариях (1) и (2), реальны. Эти случаи отражают возможности, доступные игрокам в компьютерной игре Tetris. В Tetris падающие геометрические фигуры должны быстро направляться в подходящее гнездо в формирующейся структуре. Можно использовать кнопку поворота. Дэвид Кирш и Пол Маглио (1994) подсчитали, что физический поворот фигуры на 90 градусов занимает около 100 миллисекунд, плюс около 200 миллисекунд на выбор кнопки. Чтобы достичь того же результата путём мысленного поворота, требуется около 1000 миллисекунд. Кирш и Маглио затем представляют убедительные доказательства того, что физический поворот используется не только для того, чтобы расположить фигуру готовой к вставке в гнездо, но часто для того, чтобы помочь определить, совместимы ли фигура и гнездо. Последнее использование составляет случай того, что Кирш и Маглио называют «эпистемическим действием». Эпистемические действия изменяют мир так, чтобы помочь и расширить познавательные процессы, такие как распознавание и поиск. Просто прагматические действия, напротив, изменяют мир потому, что некоторое физическое изменение желательно само по себе (например, заливка цемента в дыру в плотине).
Эпистемическое действие, мы предполагаем, требует распределения эпистемического кредита. Если, когда мы сталкиваемся с некоторой задачей, часть мира функционирует как процесс, который, если бы он происходил в голове, мы без колебаний признали бы частью познавательного процесса, то эта часть мира есть (так мы утверждаем) часть познавательного процесса. Познавательные процессы не (все) в голове!
3. Активный экстернализм
В этих случаях человеческий организм связан с внешней сущностью в двустороннем взаимодействии, создавая сопряжённую систему, которую можно рассматривать как познавательную систему саму по себе. Все компоненты системы играют активную причинную роль, и они совместно управляют поведением таким же образом, каким обычно это делает познание. Если мы удалим внешний компонент, поведенческая компетентность системы упадёт, так же как она упала бы, если бы мы удалили часть её мозга. Наш тезис состоит в том, что этот род сопряжённого процесса считается в равной степени познавательным процессом, независимо от того, находится ли он полностью в голове.
Этот экстернализм сильно отличается от стандартной разновидности, отстаиваемой Патнэмом (1975) и Бёрджем (1979). Когда я верю, что вода мокрая, а мой двойник верит, что двойниковая вода мокрая, внешние черты, ответственные за различие в наших убеждениях, являются дистальными и историческими, находящимися на другом конце длинной причинной цепи. Черты настоящего не относятся к делу: если я случайно окружён XYZ прямо сейчас (может быть, я телепортировался на Двойниковую Землю), мои убеждения всё ещё касаются обычной воды из-за моей истории. В этих случаях соответствующие внешние черты пассивны. Из-за их дистальной природы они не играют роли в управлении познавательным процессом здесь и сейчас. Это отражается тем фактом, что действия, выполняемые мной и моим двойником, физически неразличимы, несмотря на наши внешние различия.
В описываемых нами случаях, напротив, соответствующие внешние черты активны, играя решающую роль здесь и сейчас. Поскольку они сопряжены с человеческим организмом, они оказывают прямое воздействие на организм и на его поведение. В этих случаях соответствующие части мира включены в контур, а не болтаются на другом конце длинной причинной цепи. Сосредоточение на этом роде сопряжения приводит нас к активному экстернализму, в отличие от пассивного экстернализма Патнэма и Бёрджа.
Многие жаловались, что даже если Патнэм и Бёрдж правы относительно внешности содержания, неясно, играют ли эти внешние аспекты причинную или объяснительную роль в порождении действия. В контрфактических случаях, где внутренняя структура остаётся постоянной, но эти внешние черты изменяются, поведение выглядит точно так же; так что внутренняя структура, по-видимому, выполняет решающую работу. Мы не будем здесь решать этот вопрос, но отметим, что активный экстернализм не подвержен никакой такой проблеме. Внешние черты в сопряжённой системе играют неустранимую роль — если мы сохраним внутреннюю структуру, но изменим внешние черты, поведение может полностью измениться. Внешние черты здесь так же причинно значимы, как типичные внутренние черты мозга.[*]
* [Значительная часть привлекательности экстернализма в философии сознания может происходить из интуитивной привлекательности активного экстернализма. Экстерналисты часто проводят аналогии с внешними чертами в сопряжённых системах и апеллируют к произвольности границ между мозгом и средой. Но эти интуиции плохо согласуются с буквой стандартного экстернализма. В большинстве случаев Патнэма/Бёрджа непосредственная среда нерелевантна; считается только историческая среда. Дебаты сосредоточились на вопросе о том, должен ли разум быть в голове, но более уместным вопросом при оценке этих примеров мог бы быть: находится ли разум в настоящем?]
Принимая активный экстернализм, мы допускаем более естественное объяснение всевозможных действий. Можно объяснить мой выбор слов в Scrabble, например, как результат расширенного познавательного процесса, включающего перестановку плиток на моём подносе. Конечно, всегда можно попытаться объяснить моё действие в терминах внутренних процессов и длинной серии «входов» и «действий», но это объяснение было бы излишне сложным. Если бы изоморфный процесс происходил в голове, мы не чувствовали бы никакого побуждения характеризовать его таким громоздким образом.[*] В очень реальном смысле перестановка плиток на подносе не является частью действия; она является частью мысли.
* [Герберт Саймон (1981) однажды предложил рассматривать внутреннюю память как, в сущности, внешний ресурс, на котором оперируют «настоящие» внутренние процессы. «Поиск в памяти, — комментирует он, — не очень отличается от поиска во внешней среде». Взгляд Саймона по крайней мере обладает тем достоинством, что трактует внутреннюю и внешнюю обработку с заслуженным паритетом, но мы подозреваем, что на его взгляде разум сожмётся слишком сильно для вкусов большинства людей.]
Взгляд, который мы здесь отстаиваем, отражается растущим корпусом исследований в когнитивной науке. В таких разнообразных областях, как теория ситуативного познания (Suchman 1987), исследования робототехники реального мира (Beer 1989), динамические подходы к детскому развитию (Thelen and Smith 1994) и исследования познавательных свойств коллективов агентов (Hutchins 1995), познание часто рассматривается как непрерывное с процессами в окружающей среде.[*] Таким образом, рассматривая познание как расширенное, мы не просто принимаем терминологическое решение; это вносит значительную разницу в методологию научного исследования. Фактически объяснительные методы, которые когда-то могли считаться подходящими только для анализа «внутренних» процессов, теперь адаптируются для изучения внешних, и есть надежда, что наше понимание познания станет от этого богаче.
* [Философские взгляды подобного рода можно найти у Haugeland 1995, McClamrock 1985, Varela et al. 1991 и Wilson 1994.]
Некоторые находят этот род экстернализма неприемлемым. Одна причина может быть в том, что многие отождествляют познавательное с сознательным, и кажется далеко не правдоподобным, что сознание выходит за пределы головы в этих случаях. Но не каждый познавательный процесс, по крайней мере при стандартном употреблении, является сознательным процессом. Широко признано, что всевозможные процессы за границами сознания играют решающую роль в познавательной обработке: например, в извлечении воспоминаний, языковых процессах и приобретении навыков. Так что сам по себе тот факт, что внешние процессы внешни там, где сознание внутренне, не является основанием отрицать, что эти процессы познавательны.
Более интересно, можно было бы возразить, что подлинные познавательные процессы удерживаются в голове требованием, чтобы познавательные процессы были портативными. Здесь мы движимы видением того, что можно было бы назвать Голым Разумом: набор ресурсов и операций, которые мы всегда можем применить к познавательной задаче, независимо от локальной среды. На этом взгляде беда сопряжённых систем в том, что они слишком легко рассопрягаются. Истинные познавательные процессы — те, что лежат в постоянном ядре системы; всё остальное — дополнительная надстройка.
В этом возражении что-то есть. Мозг (или мозг и тело) составляет набор базовых, портативных, познавательных ресурсов, которые интересны сами по себе. Эти ресурсы могут включать телесные действия в познавательные процессы, как когда мы используем пальцы как рабочую память в сложном вычислении, но они не будут охватывать более контингентные аспекты нашей внешней среды, такие как карманный калькулятор. Тем не менее простая контингентность сопряжения не исключает познавательного статуса. В отдалённом будущем мы, возможно, сможем подключать различные модули к нашему мозгу, чтобы помочь нам: например, модуль для дополнительной кратковременной памяти, когда он нам нужен. Когда модуль подключён, процессы, включающие его, так же познавательны, как если бы они были там всё время.[*]
* [Или рассмотрим следующий пассаж из недавнего научно-фантастического романа (McHugh 1992, p. 213): «Меня ведут в системный отдел, где меня настраивают на систему. Всё, что я делаю, — это подключаюсь, а затем техник инструктирует систему настроиться, и она это делает. Я отключаюсь и запрашиваю время. 10:52. Информация всплывает. Всегда раньше я мог получать доступ к информации только когда был подключён, это давало мне чувство, что я знаю, что я думал и что система мне говорила, но теперь, как я знаю, что есть система, а что есть Чжан?»]
Даже если сделать критерий портативности ключевым, активный экстернализм не был бы подорван. Счёт на пальцах уже впущен в дверь, например, и легко продвинуться дальше. Вспомните старый образ инженера с логарифмической линейкой, висящей на поясе, куда бы он ни шёл. Что если бы люди всегда носили карманный калькулятор или имели их имплантированными? Настоящая мораль интуиции портативности в том, что для того, чтобы сопряжённые системы были релевантны ядру познания, требуется надёжное сопряжение. Случается, что большинство надёжных сопряжений происходит внутри мозга, но могут легко быть и надёжные сопряжения со средой. Если ресурсы моего калькулятора или моего ежедневника всегда там, когда они мне нужны, то они сопряжены со мной так надёжно, как нам нужно. Фактически они являются частью базового набора познавательных ресурсов, которые я применяю к повседневному миру. Эти системы не могут быть оспорены просто на основании опасности разового повреждения, потери или неисправности, или из-за любого случайного рассопряжения: биологический мозг находится в подобной опасности и иногда временно теряет способности в эпизодах сна, опьянения и эмоции. Если соответствующие способности обычно там, когда они требуются, этого сопряжения достаточно.
Более того, возможно, что биологический мозг фактически эволюционировал и созревал способами, которые учитывают надёжное присутствие манипулируемой внешней среды. Определённо кажется, что эволюция благоприятствовала встроенным способностям, которые особенно приспособлены к паразитированию на локальной среде, чтобы уменьшить нагрузку на память и даже преобразовать природу самих вычислительных задач. Наши зрительные системы эволюционировали, чтобы полагаться на свою среду различными способами: они используют контингентные факты о структуре естественных сцен (например, Ullman and Richards 1984) и пользуются вычислительными сокращениями, предоставляемыми телесным движением и локомоцией (например, Blake and Yuille 1992). Возможно, есть и другие случаи, когда эволюция нашла выгодным использовать возможность нахождения среды в познавательном контуре. Если так, то внешнее сопряжение является частью действительно базового набора познавательных ресурсов, которые мы применяем к миру.
Язык может быть примером. Язык, по-видимому, является центральным средством, посредством которого познавательные процессы расширяются в мир. Вспомните группу людей, проводящих мозговой штурм за столом, или философа, который лучше всего думает, когда пишет, развивая свои идеи по ходу. Возможно, язык эволюционировал, отчасти, чтобы позволить такие расширения наших познавательных ресурсов внутри активно сопряжённых систем.
В течение жизни организма индивидуальное обучение также могло сформировать мозг способами, которые полагаются на познавательные расширения, окружавшие нас, когда мы учились. Язык здесь снова центральный пример, как и различные физические и вычислительные артефакты, которые регулярно используются как познавательные расширения детьми в школах и стажёрами во многих профессиях. В таких случаях мозг развивается способом, который дополняет внешние структуры, и учится играть свою роль внутри единой, плотно сопряжённой системы. Как только мы признаём решающую роль среды в ограничении эволюции и развития познания, мы видим, что расширенное познание является ядерным познавательным процессом, а не дополнительной надстройкой.
Аналогия может быть полезной. Чрезвычайная эффективность рыбы как плавательного устройства частично обусловлена, как теперь кажется, эволюционировавшей способностью сопрягать свои плавательные поведения с пулами внешней кинетической энергии, обнаруживаемыми как завихрения, вихри и водовороты в её водной среде (см. Triantafyllou and G. Triantafyllou 1995). Эти вихри включают как естественно возникающие (например, где вода ударяет в камень), так и самовызванные (созданные хорошо рассчитанными взмахами хвоста). Рыба плавает, встраивая эти внешне возникающие процессы в самое сердце своих локомоторных процедур. Рыба и окружающие вихри вместе составляют единую и замечательно эффективную плавательную машину.
Теперь рассмотрим надёжную черту человеческой среды, такую как море слов. Это языковое окружение окутывает нас с рождения. В таких условиях пластичный человеческий мозг, несомненно, придёт к тому, чтобы рассматривать такие структуры как надёжный ресурс, который нужно учитывать при формировании встроенных познавательных процедур. Там, где рыба взмахивает хвостом, чтобы создать завихрения и вихри, которые она впоследствии использует, мы вмешиваемся в множество языковых сред, создавая локальные структуры и возмущения, чьё надёжное присутствие управляет нашими продолжающимися внутренними процессами. Слова и внешние символы, таким образом, первостепенны среди познавательных вихрей, которые помогают составлять человеческую мысль.
4. От познания к разуму
До сих пор мы говорили в основном о «познавательной обработке» и доказывали её расширение в среду. Некоторые могут подумать, что вывод куплен слишком дёшево. Возможно, некоторая обработка происходит в среде, но что насчёт разума? Всё, что мы сказали до сих пор, совместимо с взглядом, что подлинно психические состояния — опыты, убеждения, желания, эмоции и так далее — все определяются состояниями мозга. Возможно, то, что подлинно психично, в конце концов внутренне?
Мы предлагаем сделать шаг дальше. Хотя некоторые психические состояния, такие как опыты, могут определяться внутренне, есть другие случаи, в которых внешние факторы вносят значительный вклад. В частности, мы будем доказывать, что убеждения могут конституироваться частично чертами окружающей среды, когда эти черты играют надлежащий род роли в управлении познавательными процессами. Если так, разум расширяется в мир.
Во-первых, рассмотрим нормальный случай убеждения, встроенного в память. Инга слышит от друга, что в Музее современного искусства есть выставка, и решает пойти посмотреть её. Она думает мгновение и вспоминает, что музей на 53-й улице, так что она идёт на 53-ю улицу и входит в музей. Кажется ясным, что Инга верит, что музей на 53-й улице, и что она верила этому даже до того, как обратилась к своей памяти. Ранее это не было актуальным убеждением, но тогда таковыми не являются и большинство наших убеждений. Убеждение хранилось где-то в памяти, ожидая доступа.
Теперь рассмотрим Отто. Отто страдает болезнью Альцгеймера и, как многие пациенты с Альцгеймером, полагается на информацию в окружающей среде, чтобы помочь структурировать свою жизнь. Отто носит блокнот с собой повсюду, куда бы он ни шёл. Когда он узнаёт новую информацию, он записывает её. Когда ему нужна старая информация, он ищет её. Для Отто его блокнот играет роль, обычно играемую биологической памятью. Сегодня Отто слышит о выставке в Музее современного искусства и решает пойти посмотреть её. Он обращается к блокноту, который говорит, что музей на 53-й улице, так что он идёт на 53-ю улицу и входит в музей.
Ясно, что Отто пошёл на 53-ю улицу, потому что он хотел пойти в музей и он верил, что музей на 53-й улице. И так же как Инга имела своё убеждение даже до того, как обратилась к своей памяти, кажется разумным сказать, что Отто верил, что музей на 53-й улице, даже до того, как обратился к своему блокноту. Ибо в существенных отношениях случаи полностью аналогичны: блокнот играет для Отто ту же роль, которую память играет для Инги. Информация в блокноте функционирует точно так же, как информация, конституирующая обычное неактуальное убеждение; просто случается, что эта информация лежит за пределами кожи.
Альтернатива — сказать, что у Отто нет убеждения по этому вопросу, пока он не обратится к своему блокноту; в лучшем случае он верит, что музей расположен по адресу в блокноте. Но если мы последуем за Отто некоторое время, мы увидим, насколько неестественен этот способ говорения. Отто постоянно использует свой блокнот как само собой разумеющееся. Он играет центральную роль в его действиях в самых разных контекстах, так же как обычная память играет центральную роль в обычной жизни. Та же информация может всплывать снова и снова, возможно, слегка модифицируясь иногда, прежде чем отступить в глубины его искусственной памяти. Сказать, что убеждения исчезают, когда блокнот убран, кажется, упускает большую картину точно так же, как сказать, что убеждения Инги исчезают, как только она перестаёт их осознавать. В обоих случаях информация надёжно там, когда нужна, доступна сознанию и доступна для руководства действием, именно так, как мы ожидаем от убеждения.
Конечно, поскольку убеждения и желания характеризуются своими объяснительными ролями, случаи Отто и Инги кажутся на одном уровне: существенная причинная динамика двух случаев точно зеркалит друг друга. Мы охотно объясняем действие Инги в терминах её актуального желания пойти в музей и её устойчивого убеждения, что музей на 53-й улице, и мы должны охотно объяснять действие Отто тем же способом. Альтернатива — объяснять действие Отто в терминах его актуального желания пойти в музей, его устойчивого убеждения, что Музей находится по адресу, написанному в блокноте, и доступного факта, что блокнот говорит, что Музей на 53-й улице; но это усложняет объяснение без необходимости. Если мы должны прибегнуть к объяснению действия Отто этим способом, то мы должны также делать это для бесчисленных других действий, в которых участвует его блокнот; в каждом из объяснений будет дополнительный член, включающий блокнот. Мы утверждаем, что объяснять вещи этим способом — значит делать один шаг лишний. Это бессмысленно сложно, точно так же как было бы бессмысленно сложно объяснять действия Инги в терминах убеждений о её памяти. Блокнот — константа для Отто, так же как память — константа для Инги; указывать на него в каждом объяснении убеждения/желания было бы избыточно. В объяснении простота — это сила.
Если это верно, мы можем даже сконструировать случай Двойника Отто, который точно такой же, как Отто, за исключением того, что некоторое время назад он ошибочно записал в своём блокноте, что Музей современного искусства на 51-й улице. Сегодня Двойник Отто — физический дубликат Отто от кожи внутрь, но его блокнот отличается. Следовательно, Двойника Отто лучше всего характеризовать как верящего, что музей на 51-й улице, тогда как Отто верит, что он на 53-й. В этих случаях убеждение просто не в голове.
Это зеркалит вывод Патнэма и Бёрджа, но опять есть важные различия. В случаях Патнэма/Бёрджа внешние черты, конституирующие различия в убеждении, дистальны и историчны, так что двойники в этих случаях производят физически неразличимое поведение. В описываемых нами случаях соответствующие внешние черты играют активную роль здесь и сейчас и оказывают прямое воздействие на поведение. Там, где Отто идёт на 53-ю улицу, Двойник Отто идёт на 51-ю. Нет вопроса об объяснительной нерелевантности для этого рода внешнего содержания убеждения; оно вводится именно из-за центральной объяснительной роли, которую оно играет. Как и случаи Патнэма и Бёрджа, эти случаи включают различия в референции и условиях истинности, но они также включают различия в динамике познания.[*]
* [В терминологии «Компонентов содержания» Чалмерса (готовится к печати): двойники в случаях Патнэма и Бёрджа различаются только своим реляционным содержанием, но Отто и его двойник могут рассматриваться как различающиеся своим ноциональным содержанием, которое есть род содержания, управляющий познанием. Ноциональное содержание вообще внутренне для познавательной системы, но в этом случае познавательная система сама эффективно расширена, чтобы включить блокнот.]
Мораль в том, что когда дело доходит до убеждения, нет ничего священного в черепе и коже. Что делает некоторую информацию убеждением, так это роль, которую она играет, и нет причины, по которой соответствующая роль может играться только изнутри тела.
Некоторые будут сопротивляться этому выводу. Противник мог бы упереться и настаивать, что, как она использует термин «убеждение», или, возможно, даже согласно стандартному употреблению, Отто просто не квалифицируется как верящий, что музей на 53-й улице. Мы не намерены обсуждать, что такое стандартное употребление; наша более широкая точка зрения в том, что понятие убеждения должно использоваться так, чтобы Отто квалифицировался как имеющий рассматриваемое убеждение. Во всех важных отношениях случай Отто подобен стандартному случаю (неактуального) убеждения. Различия между случаем Отто и случаем Инги разительны, но они поверхностны. Используя понятие «убеждение» более широким образом, оно выделяет нечто более близкое к естественному виду. Понятие становится глубже и более единым, и более полезным в объяснении.
Чтобы оказать существенное сопротивление, противник должен показать, что случаи Отто и Инги различаются в некотором важном и релевантном отношении. Но в каком глубоком отношении случаи различаются? Сделать случай исключительно на том основании, что информация в голове в одном случае, но не в другом, было бы предвосхищением основания. Если это различие релевантно различию в убеждении, оно, конечно, не изначально релевантно. Чтобы оправдать различное обращение, мы должны найти некоторое более базовое лежащее в основе различие между двумя.
Можно было бы предположить, что случаи релевантно различаются тем, что Инга имеет более надёжный доступ к информации. В конце концов, кто-то может забрать блокнот Отто в любой момент, но память Инги безопаснее. Не неправдоподобно, что постоянство релевантно: действительно, тот факт, что Отто всегда использует свой блокнот, сыграл некоторую роль в нашем оправдании его познавательного статуса. Если бы Отто обращался к путеводителю как разовый случай, мы были бы гораздо менее склонны приписывать ему устойчивое убеждение. Но в исходном случае доступ Отто к блокноту очень надёжен — не идеально надёжен, конечно, но и доступ Инги к её памяти тоже не идеален. Хирург может повредить её мозг, или, более прозаично, она может слишком много выпить. Простая возможность такого повреждения недостаточна, чтобы отрицать у неё убеждение.
Можно было бы беспокоиться, что доступ Отто к его блокноту фактически приходит и уходит. Он принимает душ без блокнота, например, и не может читать его, когда темно. Неужели его убеждение не может приходить и уходить так легко? Мы могли бы обойти эту проблему, переописав ситуацию, но в любом случае случайное временное отключение не угрожает нашему утверждению. В конце концов, когда Инга спит или когда она пьяна, мы не говорим, что её убеждение исчезает. Что действительно считается, так это то, что информация легко доступна, когда субъект нуждается в ней, и это ограничение удовлетворяется одинаково в двух случаях. Если блокнот Отто часто был бы недоступен ему в моменты, когда информация в нём была бы полезна, могла бы быть проблема, поскольку информация не могла бы играть руководящую действием роль, центральную для убеждения; но если он легко доступен в большинстве релевантных ситуаций, убеждение не находится под угрозой.
Возможно, различие в том, что Инга имеет лучший доступ к информации, чем Отто? «Центральные» процессы Инги и её память, вероятно, имеют относительно высокопропускную связь между ними по сравнению с низкосортной связью между Отто и его блокнотом. Но это само по себе не делает различия между верой и неверием. Рассмотрим подругу Инги, ходящую в музей, Люси, чья биологическая память имеет лишь низкосортную связь с её центральными системами из-за нестандартной биологии или прошлых злоключений. Обработка в случае Люси могла бы быть менее эффективной, но пока релевантная информация доступна, Люси явно верит, что музей на 53-й улице. Если бы связь была слишком косвенной — если бы Люси приходилось с трудом извлекать информацию с смешанными результатами, или требовалась бы помощь психотерапевта, — мы могли бы стать более неохотными приписывать убеждение, но такие случаи далеко за пределами ситуации Отто, в которой информация легко доступна.
Другое предположение могло бы быть, что Отто имеет доступ к релевантной информации только через восприятие, тогда как Инга имеет более прямой доступ — через интроспекцию, возможно. Однако в некотором смысле говорить так — значит предвосхищать основание. В конце концов, мы фактически отстаиваем точку зрения, на которой внутренние процессы Отто и его блокнот конституируют единую познавательную систему. С точки зрения этой системы поток информации между блокнотом и мозгом вовсе не перцептивен; он не включает воздействия чего-то вне системы. Он более сродни потоку информации внутри мозга. Единственный глубокий способ, которым доступ перцептивен, состоит в том, что в случае Отто есть отчётливо перцептивная феноменология, связанная с извлечением информации, тогда как в случае Инги её нет. Но почему природа связанной феноменологии должна делать различие для статуса убеждения? Память Инги может иметь некоторую связанную феноменологию, но она всё ещё убеждение. Феноменология не визуальна, конечно. Но что касается визуальной феноменологии, рассмотрим Терминатора из одноимённого фильма с Арнольдом Шварценеггером. Когда он вспоминает некоторую информацию из памяти, она «отображается» перед ним в его зрительном поле (предположительно он сознаёт её, так как есть частые кадры, изображающие его точку зрения). Тот факт, что устойчивые воспоминания вспоминаются этим необычным способом, конечно, мало влияет на их статус устойчивых убеждений.
Эти различные небольшие различия между случаями Отто и Инги — все поверхностные различия. Сосредоточение на них означало бы упустить способ, которым для Отто записи в блокноте играют именно тот род роли, который убеждения играют в руководстве жизнью большинства людей.
Возможно, интуиция, что случай Отто не является истинным убеждением, происходит из остаточного чувства, что единственные истинные убеждения — актуальные убеждения. Если мы примем это чувство серьёзно, убеждение Инги также будет исключено, как и многие убеждения, которые мы приписываем в повседневной жизни. Это был бы крайний взгляд, но, возможно, наиболее последовательный способ отрицать убеждение Отто. При даже чуть менее крайнем взгляде — взгляде, что убеждение должно быть доступно для сознания, например, — запись в блокноте Отто, кажется, квалифицируется так же хорошо, как память Инги. Как только диспозиционные убеждения впущены в дверь, трудно сопротивляться выводу, что блокнот Отто имеет все релевантные диспозиции.
5. За внешними пределами
Если тезис принят, как далеко мы должны зайти? На ум приходят всевозможные головоломные случаи. Что насчёт амнезийных жителей деревни в «Ста годах одиночества», которые забывают названия всего и поэтому развешивают ярлыки повсюду? Считается ли информация в моём ежедневнике частью моей памяти? Если блокнот Отто был подделан, верит ли он вновь установленной информации? Верю ли я содержанию страницы передо мной, прежде чем прочитал её? Распространено ли моё познавательное состояние каким-то образом по Интернету?
Мы не думаем, что есть категорические ответы на все эти вопросы, и мы не будем их давать. Но чтобы помочь понять, что включено в приписывания расширенного убеждения, мы можем по крайней мере рассмотреть черты нашего центрального случая, которые делают понятие столь явно применимым там. Во-первых, блокнот — константа в жизни Отто: в случаях, где информация в блокноте была бы релевантна, он редко будет действовать, не обращаясь к нему. Во-вторых, информация в блокноте непосредственно доступна без труда. В-третьих, при извлечении информации из блокнота он автоматически одобряет её. В-четвёртых, информация в блокноте была сознательно одобрена в некоторый момент в прошлом и действительно там как следствие этого одобрения.[*] Статус четвёртой черты как критерия убеждения спорен (возможно, можно приобретать убеждения через подпороговое восприятие или через подделку памяти?), но первые три черты, конечно, играют решающую роль.
* [Критерии постоянства и прошлого одобрения могут предполагать, что история частично конститутивна для убеждения. Можно было бы отреагировать на это, удалив любой исторический компонент (дав чисто диспозиционное прочтение критерия постоянства и устранив критерий прошлого одобрения, например), или можно было бы допустить такой компонент, пока основное бремя несут черты настоящего.]
Поскольку всё более экзотические головоломные случаи лишены этих черт, применимость понятия «убеждение» постепенно падает. Если я редко предпринимаю релевантное действие, не обращаясь к моему ежедневнику, например, его статус внутри моей познавательной системы будет напоминать статус блокнота у Отто. Но если я часто действую без консультации — например, если я иногда отвечаю на релевантные вопросы «я не знаю», — тогда информация в нём считается менее явно частью моей системы убеждений. Интернет, вероятно, потерпит неудачу по многим пунктам, если я не необычно компьютерно-зависим, свободно владею технологией и доверчив, но информация в определённых файлах на моём компьютере может квалифицироваться. В промежуточных случаях вопрос о том, присутствует ли убеждение, может быть неопределённым, или ответ может зависеть от варьирующихся стандартов, которые действуют в различных контекстах, в которых вопрос может быть задан. Но любая неопределённость здесь не означает, что в центральных случаях ответ не ясен.
Что насчёт социально расширенного познания? Могут ли мои психические состояния быть частично конституированы состояниями других мыслящих? Мы не видим причины, почему нет, в принципе. В необычно взаимозависимой паре вполне возможно, что убеждения одного партнёра будут играть для другого тот же род роли, что блокнот играет для Отто.[] Что здесь главное, так это высокая степень доверия, полагания и доступности. В других социальных отношениях эти критерии могут быть не столь явно выполнены, но они могут тем не менее выполняться в специфических областях. Например, официант в моём любимом ресторане мог бы действовать как хранилище моих убеждений о моих любимых блюдах (это могло бы даже рассматриваться как случай расширенного желания). В других случаях чьи-то убеждения могли бы быть воплощены в секретаре, бухгалтере или коллеге.[]
* [Из New York Times, 30 марта 1995, с. B7, в статье о бывшем тренере баскетбольной команды UCLA Джоне Вудене: «Вуден и его жена посещали 36 финалов четырёх подряд, и она неизменно служила его банком памяти. Нелл Вуден редко забывала имя — её муж редко помнил одно — и в переполненных вестибюлях финалов четырёх она узнавала людей для него».]
* [Могло бы это рассуждение также позволить нечто вроде расширенных «артритных» убеждений Бёрджа? В конце концов, я мог бы всегда полагаться на моего врача в предпринятии релевантных действий, касающихся моей болезни. Возможно, так, но есть некоторые явные различия. Например, любые расширенные убеждения были бы основаны на существующих активных отношениях с врачом, а не на исторических отношениях с языковым сообществом. И на текущем анализе моё полагание на врача имело бы тенденцию давать нечто вроде истинного убеждения, что у меня какая-то другая болезнь в бедре, а не ложного убеждения, что у меня там артрит. С другой стороны, если бы я использовал медицинских экспертов исключительно как терминологических консультантов, результаты анализа Бёрджа могли бы зеркалиться.]
В каждом из этих случаев основное бремя сопряжения между агентами несёт язык. Без языка мы могли бы быть гораздо более похожи на дискретные картезианские «внутренние» умы, в которых высокоуровневое познание в значительной степени полагается на внутренние ресурсы. Но появление языка позволило нам распространить это бремя в мир. Язык, так истолкованный, не зеркало наших внутренних состояний, а дополнение к ним. Он служит инструментом, чья роль — расширять познание способами, которые встроенные устройства не могут. Действительно, возможно, что интеллектуальный взрыв в недавнее эволюционное время обязан столько же этому лингвистически обеспеченному расширению познания, сколько любому независимому развитию наших внутренних познавательных ресурсов.
Что, наконец, насчёт самости? Подразумевает ли расширенный разум расширенную самость? Кажется, да. Большинство из нас уже принимают, что самость выходит за границы сознания; мои диспозиционные убеждения, например, конституируют в некотором глубоком смысле часть того, кто я есть. Если так, то эти границы могут также лежать за пределами кожи. Информация в блокноте Отто, например, — центральная часть его идентичности как познавательного агента. Что это означает, так это то, что сам Отто лучше всего рассматривается как расширенная система, сопряжение биологического организма и внешних ресурсов. Чтобы последовательно сопротивляться этому выводу, нам пришлось бы сжать самость до простого пучка актуальных состояний, серьёзно угрожая её глубокой психологической непрерывности. Гораздо лучше принять более широкий взгляд и рассматривать самих агентов как распространённых в мир.
Как и с любым переосмыслением нас самих, этот взгляд будет иметь значительные последствия. Есть очевидные последствия для философских взглядов на разум и для методологии исследований в когнитивной науке, но будут также эффекты в моральной и социальной областях. Может быть, например, что в некоторых случаях вмешательство в чью-то среду будет иметь то же моральное значение, что и вмешательство в их личность. И если взгляд принят серьёзно, некоторые формы социальной активности могли бы быть переосмыслены как менее похожие на коммуникацию и действие и более похожие на мысль. В любом случае, как только господство кожи и черепа свергнуто, мы, возможно, сможем увидеть себя более истинно как существ мира.
БИБЛИОГРАФИЯ
Beer, R. 1989. Intelligence as Adaptive Behavior. New York: Academic Press.
Blake, A. & Yuille, A. (eds) 1992. Active Vision. Cambridge, MA: MIT Press.
Burge, T. 1979. Individualism and the mental. Midwest Studies in Philosophy 4:73-122.
Clark, A. 1989. Microcognition. MIT Press.
Haugeland, J. 1995. Mind embodied and embedded. In (Y. Houng and J. Ho, eds.), Mind and Cognition. Taipei: Academia Sinica.
Hutchins, E. 1995. Cognition in the Wild. Cambridge, MA: MIT Press.
Kirsh, D. 1995. The intelligent use of space. Artificial Intelligence 73:31-68.
Kirsh, D. & Maglio, P. 1994. On distinguishing epistemic from pragmatic action. Cognitive Science 18:513-49.
McClamrock, R. 1995. Existential Cognition. Chicago: University of Chicago Press.
McClelland, J.L, D.E. Rumelhart, & G.E. Hinton 1986. The appeal of parallel distributed processing. In (McClelland & Rumelhart, eds) Parallel Distributed Processing, Volume 2. Cambridge, MA: MIT Press.
McHugh, M. 1992. China Mountain Zhang. New York: Tom Doherty Associates.
Putnam, H. 1975. The meaning of `meaning'. In (K. Gunderson, ed) Language, Mind, and Knowledge. Minneapolis: University of Minnesota Press.
Simon, H. 1981. The Sciences of the Artificial. MIT Press.
Suchman, L. 1987. Plans and Situated Actions. Cambridge, UK: Cambridge University Press.
Thelen, E. & Smith, L. 1994. A Dynamic Systems Approach to the Development of Cognition and Action.
Triantafyllou, M. & Triantafyllou, G. 1995. An Efficient Swimming Machine. Scientific American 272(3):64-70.
Ullman, S. & Richards, W. 1984. Image Understanding. Norwood, NJ: Ablex.
Varela, F., Thompson, E. & Rosch, E. 1991. The Embodied Mind. Cambridge, MA: MIT Press.
Wilson, R. 1994. Wide computationalism. Mind 103:351-72.
Перевод с английского выполнен для ознакомительных и образовательных целей по изданию: Andy Clark & David J. Chalmers. The Extended Mind // Analysis 58:10-23, 1998 // https://consc.net/papers/extended.html