Навстречу проблеме сознания
Перевод программной статьи Дэвида Чалмерса – австралийского философа, специализирующегося в области философии сознания. В начале 1990-х Чалмерс сыграл важнейшую роль в создании новой академической дисциплины – науки о сознании. Именно ему принадлежит введение в научный оборот термина «трудная проблема сознания» (hard problem of consciousness) – проблемы объяснения того, почему у нас есть квалиа или феноменальный опыт, как ощущения приобретают такие характеристики, как цвет или вкус, почему у субъекта появляются определённые состояния сознания, каким образом физическая система способна порождать субъективный опыт.
Дэвид Чалмерс
НАВСТРЕЧУ ПРОБЛЕМЕ СОЗНАНИЯ
1. Введение
Сознание ставит перед наукой о разуме самые трудные и загадочные проблемы. Нет ничего, что мы знали бы ближе, чем сознательный опыт, но нет ничего, что было бы труднее объяснить. В последние годы самые разные психические явления поддались научному исследованию, однако сознание упорно ему сопротивляется. Многие пытались его объяснить, но объяснения всегда, кажется, не достигают цели. Некоторые пришли к мысли, что проблема неразрешима и что удовлетворительное объяснение вообще невозможно.
Чтобы продвинуться в вопросе о сознании, нужно обратиться к нему напрямую. В этой статье я сначала выделяю действительно трудную часть проблемы, отделяя её от более податливых частей и объясняя, почему её так трудно объяснить. Я критикую некоторые недавние работы, использующие редукционистские методы для подхода к сознанию, и доказываю, что эти методы неизбежно не схватывают самую трудную часть проблемы. Как только это признаётся, открывается дверь к дальнейшему продвижению. Во второй половине статьи я доказываю, что если перейти к новому типу нередукционистского объяснения, можно дать натуралистическое описание сознания. Я предлагаю собственный вариант такого описания: нередукционистскую теорию, основанную на принципах структурной когерентности и организационной инвариантности, а также на двухаспектном взгляде на информацию.
2. Лёгкие проблемы и трудная проблема
Проблема сознания не одна. «Сознание» — термин неоднозначный, обозначающий множество различных явлений. Каждое из этих явлений нуждается в объяснении, но некоторые объяснить легче, чем другие. Для начала полезно разделить связанные с сознанием проблемы на «лёгкие» и «трудные». Лёгкие проблемы сознания — те, которые, по-видимому, прямо поддаются стандартным методам когнитивной науки, когда явление объясняется через вычислительные или нейронные механизмы. Трудные проблемы — те, которые, как кажется, этим методам сопротивляются.
К лёгким проблемам сознания относятся объяснения следующих явлений:
способность различать, относить к категориям и реагировать на стимулы окружающей среды; объединение информации когнитивной системой; возможность сообщать о психических состояниях; способность системы получать доступ к собственным внутренним состояниям; сосредоточение внимания; намеренный контроль поведения; различие между бодрствованием и сном.
Все эти явления связаны с понятием сознания. Например, иногда говорят, что психическое состояние является сознательным, когда о нём можно словесно сообщить или когда оно внутренне доступно. Иногда говорят, что система осознаёт некоторую информацию, когда она способна реагировать на основе этой информации или, в более сильном смысле, когда она обращает на неё внимание, или когда она может объединять эту информацию и использовать её в сложном контроле поведения. Мы иногда говорим, что действие является сознательным именно тогда, когда оно намеренное. Часто мы говорим, что организм сознателен, имея в виду, что он бодрствует.
Относительно того, можно ли эти явления объяснить научно, нет настоящей проблемы. Все они прямо доступны для объяснения через вычислительные или нейронные механизмы. Чтобы объяснить доступ и возможность сообщения, например, нам нужно лишь указать механизм, посредством которого информация о внутренних состояниях извлекается и становится доступной для словесного сообщения. Чтобы объяснить объединение информации, нам нужно лишь предъявить механизмы, посредством которых информация сводится вместе и используется последующими процессами. Для объяснения сна и бодрствования достаточно адекватного нейрофизиологического описания процессов, ответственных за контрастное поведение организмов в этих состояниях. В каждом случае подходящая когнитивная или нейрофизиологическая модель явно может выполнить объяснительную работу.
Если бы эти явления исчерпывали сознание, то сознание не было бы большой проблемой. Хотя у нас ещё нет ничего близкого к полному объяснению этих явлений, у нас есть ясное представление о том, как мы могли бы взяться за их объяснение. Вот почему я называю эти проблемы лёгкими. Конечно, «лёгкий» — термин относительный. Получить все детали правильно, вероятно, потребует одного-двух столетий трудной эмпирической работы. И всё же есть все основания полагать, что методы когнитивной науки и нейробиологии добьются успеха.
Действительно трудная проблема сознания — это проблема опыта. Когда мы думаем и воспринимаем, происходит поток информационных процессов, но есть и субъективный аспект. Как выразился Нагель (1974), есть нечто, что значит быть сознательным организмом. Этот субъективный аспект и есть опыт. Когда мы, например, видим, мы переживаем зрительные ощущения: ощущаемое качество красного, опыт темноты и света, качество глубины в зрительном поле. С восприятием в разных модальностях соседствуют другие опыты: звук кларнета, запах нафталина. Затем есть телесные ощущения — от болей до оргазмов; мысленные образы, создаваемые внутренне; ощущаемое качество эмоции и опыт потока сознательной мысли. Все эти состояния объединяет то, что есть нечто, что значит находиться в них. Все они — состояния опыта.
Неоспоримо, что некоторые организмы являются субъектами опыта. Но вопрос о том, как эти системы оказываются субъектами опыта, вызывает недоумение. Почему, когда наши когнитивные системы занимаются обработкой зрительной и слуховой информации, у нас возникает зрительный или слуховой опыт: качество глубокой синевы, ощущение ноты «до» первой октавы? Как объяснить, почему есть нечто, что значит удерживать мысленный образ или переживать эмоцию? Широко признано, что опыт возникает из физической основы, но у нас нет хорошего объяснения, почему и как он так возникает. Почему физические процессы вообще должны порождать богатую внутреннюю жизнь? Объективно кажется неразумным, что это так, и всё же это так.
Если какая-либо проблема заслуживает названия проблемы сознания, то именно эта. В этом центральном смысле «сознания» организм сознателен, если есть нечто, что значит быть этим организмом, а психическое состояние сознательно, если есть нечто, что значит находиться в этом состоянии. Иногда здесь используются такие термины, как «феноменальное сознание» и «квалиа», но мне естественнее говорить о «сознательном опыте» или просто «опыте». Ещё один полезный способ избежать путаницы (используемый, например, Ньюэллом 1990; Чалмерсом 1996) — зарезервировать термин «сознание» для явлений опыта, используя менее нагруженный термин «осведомлённость» для более простых явлений, описанных ранее. Если бы такое соглашение было широко принято, общение было бы гораздо легче; при текущем положении дел те, кто говорит о «сознании», часто говорят мимо друг друга.
Неоднозначность термина «сознание» часто используется и философами, и учёными, пишущими на эту тему. Обычно статья о сознании начинается с упоминания тайны сознания, с замечания о странной неуловимости и невыразимости субъективности и с беспокойства о том, что до сих пор у нас нет теории этого явления. Здесь темой явно является трудная проблема — проблема опыта. Во второй половине статьи тон становится более оптимистичным, и излагается собственная теория сознания автора. При рассмотрении эта теория оказывается теорией одного из более простых явлений — возможности сообщения, интроспективного доступа или чего-то подобного. В конце автор заявляет, что сознание всё-таки оказалось податливым, но читатель остаётся с чувством, что его обманули, как жертву подмены. Трудная проблема остаётся нетронутой.
3. Функциональное объяснение
Почему лёгкие проблемы легки, а трудная проблема трудна? Лёгкие проблемы легки именно потому, что они касаются объяснения когнитивных способностей и функций. Чтобы объяснить когнитивную функцию, нам нужно лишь указать механизм, который может выполнять эту функцию. Методы когнитивной науки хорошо подходят для такого объяснения, а значит, хорошо подходят и для лёгких проблем сознания. Напротив, трудная проблема трудна именно потому, что это не проблема о выполнении функций. Проблема сохраняется даже тогда, когда выполнение всех относящихся к делу функций объяснено. (Здесь «функция» используется не в узком телеологическом смысле чего-то, для чего система предназначена, а в более широком смысле любой причинной роли в порождении поведения, которую система может выполнять.)
Объяснить возможность сообщения, например, — значит просто объяснить, как система могла бы выполнять функцию порождения сообщений о внутренних состояниях. Чтобы объяснить внутренний доступ, нам нужно объяснить, как система могла бы соответствующим образом подвергаться влиянию своих внутренних состояний и использовать информацию об этих состояниях для направления последующих процессов. Чтобы объяснить объединение и контроль, нам нужно объяснить, как центральные процессы системы могут сводить информационные содержания вместе и использовать их для облегчения различных поведений. Все это — проблемы объяснения функций.
Как мы объясняем выполнение функции? Указывая механизм, который выполняет функцию. Здесь нейрофизиологическое и когнитивное моделирование идеально подходят для задачи. Если мы хотим детальное объяснение низкого уровня, мы можем указать нейронный механизм, ответственный за функцию. Если мы хотим более абстрактное объяснение, мы можем указать механизм в вычислительных терминах. В любом случае получится полное и удовлетворительное объяснение. Как только мы указали нейронный или вычислительный механизм, выполняющий функцию словесного сообщения, например, основная часть нашей работы по объяснению возможности сообщения закончена.
В каком-то смысле это тривиально. Это понятийный факт об этих явлениях, что их объяснение включает только объяснение различных функций, поскольку эти явления функционально определимы. Всё, что значит для возможности сообщения быть реализованной в системе, — это то, что система обладает способностью к словесным сообщениям о внутренней информации. Всё, что значит для системы быть бодрствующей, — это то, что она соответствующим образом восприимчива к информации из окружающей среды и способна использовать эту информацию для направления поведения подходящим образом. Чтобы увидеть, что это понятийный факт, заметим, что тот, кто говорит: «вы объяснили выполнение функции словесного сообщения, но вы не объяснили возможность сообщения», совершает тривиальную понятийную ошибку относительно возможности сообщения. Всё, что может потребоваться для объяснения возможности сообщения, — это объяснение того, как выполняется соответствующая функция; то же самое относится к другим рассматриваемым явлениям.
Во всех науках более высокого уровня редукционистское объяснение работает именно так. Чтобы объяснить ген, например, нам нужно было указать механизм, который хранит и передаёт наследственную информацию из поколения в поколение. Оказывается, эту функцию выполняет ДНК; как только мы объяснили, как выполняется функция, мы объяснили ген. Чтобы объяснить жизнь, нам в конечном счёте нужно объяснить, как система может воспроизводиться, приспосабливаться к среде, осуществлять обмен веществ и так далее. Все это вопросы о выполнении функций, а значит, хорошо подходят для редукционистского объяснения. То же самое относится к большинству проблем когнитивной науки. Чтобы объяснить научение, нам нужно объяснить, каким образом поведенческие способности системы изменяются в свете информации из окружающей среды и каким образом новая информация может быть использована для приспособления действий системы к среде. Если мы покажем, как нейронный или вычислительный механизм выполняет эту работу, мы объяснили научение. То же можно сказать о других когнитивных явлениях, таких как восприятие, память и язык. Иногда соответствующие функции нужно описывать довольно тонко, но ясно, что поскольку когнитивная наука вообще объясняет эти явления, она делает это путём объяснения выполнения функций.
Когда речь заходит о сознательном опыте, такое объяснение терпит неудачу. Трудная проблема трудна и почти уникальна тем, что выходит за пределы проблем о выполнении функций. Чтобы увидеть это, заметим, что даже когда мы объяснили выполнение всех когнитивных и поведенческих функций, связанных с опытом, — перцептивного различения, отнесения к категориям, внутреннего доступа, словесного сообщения, — может всё ещё оставаться дальнейший неотвеченный вопрос: почему выполнение этих функций сопровождается опытом? Простое объяснение функций оставляет этот вопрос открытым.
Нет аналогичного дальнейшего вопроса в объяснении генов, жизни или научения. Если кто-то говорит: «Я вижу, что вы объяснили, как ДНК хранит и передаёт наследственную информацию из поколения в поколение, но вы не объяснили, как это ген», — он совершает понятийную ошибку. Всё, что значит быть геном, — это быть сущностью, выполняющей соответствующую функцию хранения и передачи. Но если кто-то говорит: «Я вижу, что вы объяснили, как информация различается, объединяется и становится предметом сообщения, но вы не объяснили, как она переживается», — он не совершает понятийной ошибки. Это содержательный дальнейший вопрос.
Этот дальнейший вопрос и есть ключевой вопрос в проблеме сознания. Почему вся эта обработка информации не происходит «в темноте», свободной от любого внутреннего чувства? Почему, когда электромагнитные волны попадают на сетчатку и различаются и относятся к категориям зрительной системой, это различение и отнесение к категориям переживаются как ощущение яркого красного? Мы знаем, что сознательный опыт действительно возникает, когда эти функции выполняются, но сам факт его возникновения и есть центральная тайна. Между функциями и опытом существует объяснительный разрыв (термин Левина 1983), и нам нужен объяснительный мост, чтобы его пересечь. Простое описание функций остаётся на одной стороне разрыва, поэтому материалы для моста нужно искать в другом месте.
Это не значит, что у опыта нет функции. Возможно, окажется, что он играет важную когнитивную роль. Но для любой роли, которую он мог бы играть, объяснение опыта будет чем-то большим, чем простое объяснение функции. Возможно, даже окажется, что в ходе объяснения какой-то функции мы придём к ключевой идее, позволяющей объяснить опыт. Если это произойдёт, однако, открытие будет дополнительной объяснительной наградой. Нет такой когнитивной функции, о которой мы могли бы заранее сказать, что объяснение этой функции автоматически объяснит опыт.
Чтобы объяснить опыт, нам нужен новый подход. Обычные объяснительные методы когнитивной науки и нейробиологии недостаточны. Эти методы были разработаны именно для объяснения выполнения когнитивных функций и хорошо справляются с этим. Но в том виде, в каком они существуют, они оснащены только для объяснения выполнения функций. Когда дело доходит до трудной проблемы, стандартному подходу нечего сказать.
4. Некоторые примеры
В последние годы ряд работ рассматривал проблемы сознания в рамках когнитивной науки и нейробиологии. Это могло бы навести на мысль, что приведённый выше анализ ошибочен, но на самом деле внимательное рассмотрение соответствующей работы лишь подтверждает анализ. Когда мы исследуем, на какие именно аспекты сознания направлены эти исследования и какие аспекты они в итоге объясняют, мы обнаруживаем, что конечная цель объяснения всегда оказывается одной из лёгких проблем. Я проиллюстрирую это двумя характерными примерами.
Первый — «нейробиологическая теория сознания», изложенная Криком и Кохом (1990; см. также Крик 1994). Эта теория сосредоточена на определённых нейронных колебаниях с частотой 35–75 герц в коре головного мозга; Крик и Кох предполагают, что эти колебания являются основой сознания. Отчасти потому, что колебания, по-видимому, коррелируют с осведомлённостью в ряде различных модальностей — например, в зрительной и обонятельной системах, — а также потому, что они предполагают механизм, посредством которого могло бы достигаться связывание информационных содержаний. Связывание — это процесс, при котором отдельно представленные фрагменты информации о единой сущности сводятся вместе для использования последующей обработкой, как когда информация о цвете и форме воспринимаемого объекта объединяется из отдельных зрительных путей. Вслед за другими (например, Экхорн и др. 1988) Крик и Кох предполагают, что связывание может достигаться посредством синхронизированных колебаний нейронных групп, представляющих соответствующие содержания. Когда два фрагмента информации должны быть связаны вместе, соответствующие нейронные группы будут колебаться с одинаковой частотой и фазой.
Детали того, как могло бы достигаться это связывание, всё ещё плохо поняты, но предположим, что их можно разработать. Что могла бы объяснить получившаяся теория? Ясно, что она могла бы объяснить связывание информационных содержаний и, возможно, дать более общее описание объединения информации в мозге. Крик и Кох также предполагают, что эти колебания активируют механизмы рабочей памяти, так что в перспективе возможно описание её и, возможно, других форм памяти. Теория могла бы в конечном счёте привести к общему описанию того, как воспринимаемая информация связывается и сохраняется в памяти для использования последующей обработкой.
Такая теория была бы ценной, но она ничего не сказала бы нам о том, почему соответствующие содержания переживаются. Крик и Кох предполагают, что эти колебания являются нейронными коррелятами опыта. Это утверждение спорно — разве связывание не происходит также при обработке бессознательной информации? — но даже если его принять, объяснительный вопрос остаётся: почему колебания порождают опыт? Единственное основание для объяснительной связи — роль, которую они играют в связывании и хранении, но вопрос о том, почему связывание и хранение сами должны сопровождаться опытом, никогда не рассматривается. Если мы не знаем, почему связывание и хранение должны порождать опыт, рассказ о колебаниях не может нам помочь. И наоборот, если бы мы знали, почему связывание и хранение порождают опыт, нейрофизиологические детали были бы просто украшением. Теория Крика и Коха обретает свою силу, предполагая связь между связыванием и опытом, и поэтому ничего не может сделать для объяснения этой связи.
Я не думаю, что Крик и Кох в конечном счёте претендуют на решение трудной проблемы, хотя некоторые интерпретировали их иначе. Опубликованное интервью с Кохом ясно показывает ограниченность притязаний теории:
«Что ж, давайте сначала забудем о действительно трудных аспектах, таких как субъективные чувства, потому что у них может не быть научного решения. Субъективное состояние игры, боли, удовольствия, видения синего, обоняния розы — кажется, существует огромный разрыв между материалистическим уровнем объяснения молекул и нейронов и субъективным уровнем. Давайте сосредоточимся на вещах, которые легче изучать, — таких как зрительная осведомлённость. Вы сейчас говорите со мной, но вы не смотрите на меня, вы смотрите на капучино и поэтому осведомлены о нём. Вы можете сказать: "Это чашка, и в ней есть немного жидкости". Если я дам её вам, вы двинете рукой и возьмёте её — вы ответите осмысленным образом. Вот что я называю осведомлённостью». («Что такое сознание», Discover, ноябрь 1992, с. 96.)
Второй пример — подход на уровне когнитивной психологии. Это теория глобального рабочего пространства сознания Бернарда Баарса, представленная в его книге «Когнитивная теория сознания». Согласно этой теории, содержания сознания содержатся в глобальном рабочем пространстве — центральном процессоре, используемом для посредничества в коммуникации между множеством специализированных неосознаваемых процессоров. Когда эти специализированные процессоры должны передать информацию остальной системе, они делают это, отправляя эту информацию в рабочее пространство, которое действует как своего рода общая доска для остальной системы, доступная всем другим процессорам.
Баарс использует эту модель для рассмотрения многих аспектов человеческого познания и для объяснения ряда контрастов между сознательным и бессознательным когнитивным функционированием. В конечном счёте, однако, это теория когнитивной доступности, объясняющая, как определённые информационные содержания становятся широко доступными внутри системы, а также теория объединения информации и возможности сообщения. Теория выглядит многообещающей как теория осведомлённости — функционального коррелята сознательного опыта, — но объяснение самого опыта не предлагается.
Можно было бы предположить, что согласно этой теории содержания опыта — это именно содержания рабочего пространства. Но даже если это так, ничто внутри теории не объясняет, почему информация в глобальном рабочем пространстве переживается. Самое большее, что теория может сказать, — это то, что информация переживается, потому что она глобально доступна. Но теперь вопрос возникает в другой форме: почему глобальная доступность должна порождать сознательный опыт? Как всегда, этот связующий вопрос остаётся без ответа.
Почти вся работа, использующая когнитивный или нейронаучный подход к сознанию в последние годы, могла бы быть подвергнута аналогичной критике. Модель «нейронного дарвинизма» Эдельмана (1989), например, рассматривает вопросы о перцептивной осведомлённости и представлении о себе, но ничего не говорит о том, почему должен быть также опыт. Модель «множественных набросков» Деннета (1991) в значительной степени направлена на объяснение возможности сообщения о некоторых психических содержаниях. Теория «промежуточного уровня» Джекендоффа (1988) даёт описание некоторых вычислительных процессов, лежащих в основе сознания, но Джекендофф подчёркивает, что вопрос о том, как они «проецируются» в сознательный опыт, остаётся загадочным.
Исследователи, использующие эти методы, часто не высказывают явно своё отношение к проблеме сознательного опыта, хотя иногда занимают ясную позицию. Даже среди тех, кто ясен в этом, позиции широко различаются. При размещении такой работы по отношению к проблеме опыта доступен ряд различных стратегий. Было бы полезно, если бы эти стратегические выборы чаще делались явными.
Первая стратегия — просто объяснять что-то другое. Некоторые исследователи прямо говорят, что проблема опыта слишком трудна сейчас и, возможно, даже вообще выходит за пределы науки. Эти исследователи вместо этого выбирают одну из более податливых проблем, таких как возможность сообщения или представление о себе. Хотя я назвал эти проблемы «лёгкими», они являются одними из самых интересных нерешённых проблем когнитивной науки, так что эта работа, безусловно, стоящая. Самое худшее, что можно сказать об этом выборе, — что в контексте исследований сознания он относительно неамбициозен, и работу иногда могут неправильно интерпретировать.
Второй выбор — занять более жёсткую линию и отрицать явление. (Вариации этого подхода предприняты Оллпортом 1988; Деннетом 1991; Уилкс 1988.) Согласно этой линии, как только мы объяснили функции, такие как доступность, возможность сообщения и тому подобное, нет дальнейшего явления под названием «опыт», которое нужно объяснять. Некоторые прямо отрицают явление, полагая, например, что то, что не поддаётся внешней проверке, не может быть реальным. Другие достигают того же эффекта, допуская, что опыт существует, но только если мы отождествляем «опыт» с чем-то вроде способности различать и сообщать. Эти подходы ведут к более простой теории, но в конечном счёте неудовлетворительны. Опыт — самый центральный и очевидный аспект нашей психической жизни и, возможно, ключевое объясняемое явление в науке о разуме. Из-за этого статуса объясняемого явления опыт не может быть отброшен, как жизненная сила, когда появляется новая теория. Напротив, это центральный факт, который должна объяснить любая теория сознания. Теория, отрицающая явление, «решает» проблему, уклоняясь от вопроса.
В третьем варианте некоторые исследователи заявляют, что объясняют опыт в полном смысле. Эти исследователи (в отличие от вышеупомянутых) желают относиться к опыту очень серьёзно; они излагают свою функциональную модель или теорию и утверждают, что она объясняет полное субъективное качество опыта (например, Флор 1992; Хамфри 1992). Соответствующий шаг в объяснении обычно быстро проскакивается, однако, и обычно выглядит как необъяснимый скачок. После некоторых деталей об обработке информации опыт внезапно входит в картину, но остаётся неясным, как эти процессы должны внезапно порождать опыт. Возможно, это просто принимается как само собой разумеющееся, но тогда у нас неполное объяснение и версия пятой стратегии ниже.
Четвёртый, более многообещающий подход обращается к этим методам для объяснения структуры опыта. Например, можно утверждать, что описание различений, производимых зрительной системой, может объяснить структурные отношения между различными цветовыми опытами, а также геометрическую структуру зрительного поля (см., например, Кларк 1992; Хардин 1992). В целом определённые факты о структурах, обнаруженных в обработке, будут соответствовать и, возможно, объяснять факты о структуре опыта. Эта стратегия правдоподобна, но ограничена. В лучшем случае она принимает существование опыта как данность и объясняет некоторые факты о его структуре, предлагая своего рода нередукционистское объяснение структурных аспектов опыта (я скажу больше об этом позже). Это полезно для многих целей, но ничего не говорит нам о том, почему опыт должен быть вообще.
Пятая и разумная стратегия — выделить основу опыта. В конце концов, почти все допускают, что опыт так или иначе возникает из мозговых процессов, и имеет смысл определить тот тип процесса, из которого он возникает. Крик и Кох, например, выдвигают свою работу как выделяющую нейронный коррелят сознания, а Эдельман (1989) и Джекендофф (1988) делают связанные утверждения. Обоснование этих утверждений требует тщательного теоретического анализа, особенно поскольку опыт не наблюдается непосредственно в экспериментальных контекстах, но при разумном применении эта стратегия может пролить косвенный свет на проблему опыта. Тем не менее стратегия явно неполна. Для удовлетворительной теории нам нужно знать больше, чем то, какие процессы порождают опыт; нам нужно описание того, почему и как. Полная теория сознания должна построить объяснительный мост.
5. Дополнительный ингредиент
Мы видели, что есть систематические причины, по которым обычные методы когнитивной науки и нейробиологии не могут объяснить сознательный опыт. Это просто методы не того рода: ничто, что они нам дают, не может дать объяснение. Чтобы объяснить сознательный опыт, нам нужен дополнительный ингредиент в объяснении. Это создаёт вызов тем, кто серьёзно относится к трудной проблеме сознания: каков ваш дополнительный ингредиент и почему он должен объяснять сознательный опыт?
В дополнительных ингредиентах нет недостатка. Некоторые предлагают введение хаоса и нелинейной динамики. Некоторые думают, что ключ лежит в неалгоритмической обработке. Некоторые обращаются к будущим открытиям в нейрофизиологии. Некоторые предполагают, что ключ к тайне будет лежать на уровне квантовой механики. Легко понять, почему все эти предложения выдвигаются. Ни один из старых методов не работает, так что решение должно лежать в чём-то новом. К сожалению, все эти предложения страдают от тех же старых проблем.
Неалгоритмическая обработка, например, выдвигается Пенроузом (1989; 1994) из-за роли, которую она могла бы играть в процессе сознательного математического прозрения. Аргументы о математике спорны, но даже если они успешны и дано описание неалгоритмической обработки в человеческом мозге, это всё равно будет лишь описание функций, вовлечённых в математическое рассуждение и тому подобное. Для неалгоритмического процесса так же, как и для алгоритмического, вопрос остаётся без ответа: почему этот процесс должен порождать опыт? В ответе на этот вопрос нет особой роли для неалгоритмической обработки.
То же самое относится к нелинейной и хаотической динамике. Они могли бы дать новое описание динамики когнитивного функционирования, довольно отличное от того, что дают стандартные методы когнитивной науки. Но из динамики получаешь только больше динамики. Вопрос об опыте здесь так же загадочен, как и всегда. Это ещё яснее для новых открытий в нейрофизиологии. Эти новые открытия могут помочь нам добиться значительного прогресса в понимании функции мозга, но для любого нейронного процесса, который мы выделим, всегда будет возникать один и тот же вопрос. Трудно вообразить, что сторонник новой нейрофизиологии ожидает произойти сверх объяснения дальнейших когнитивных функций. Как будто мы вдруг обнаружим феноменальное свечение внутри нейрона!
Возможно, самый популярный «дополнительный ингредиент» из всех — квантовая механика (например, Хамерофф 1994). Привлекательность квантовых теорий сознания может происходить из Закона минимизации тайны: сознание загадочно, а квантовая механика загадочна, так что, может быть, у этих двух тайн общий источник. Тем не менее квантовые теории сознания страдают от тех же трудностей, что и нейронные или вычислительные теории. Квантовые явления обладают некоторыми замечательными функциональными свойствами, такими как недетерминизм и нелокальность. Естественно предположить, что эти свойства могут играть некоторую роль в объяснении когнитивных функций, таких как случайный выбор и объединение информации, и эту гипотезу нельзя исключить заранее. Но когда дело доходит до объяснения опыта, квантовые процессы находятся в том же положении, что и любые другие. Вопрос о том, почему эти процессы должны порождать опыт, полностью остаётся без ответа.
(Одна особая привлекательность квантовых теорий — тот факт, что в некоторых интерпретациях квантовой механики сознание играет активную роль в «коллапсе» квантовой волновой функции. Такие интерпретации спорны, но в любом случае они не дают надежды объяснить сознание в терминах квантовых процессов. Напротив, эти теории предполагают существование сознания и используют его в объяснении квантовых процессов. В лучшем случае эти теории говорят нам что-то о физической роли, которую сознание может играть. Они ничего не говорят нам о том, как оно возникает.)
В конце концов, та же критика применима к любому чисто физическому описанию сознания. Для любого физического процесса, который мы укажем, будет неотвеченный вопрос: почему этот процесс должен порождать опыт? Для любого такого процесса понятийно допустимо, что он мог бы быть реализован в отсутствие опыта. Отсюда следует, что никакое простое описание физического процесса не скажет нам, почему возникает опыт. Возникновение опыта выходит за пределы того, что может быть выведено из физической теории.
Чисто физическое объяснение хорошо подходит для объяснения физических структур, объясняя макроскопические структуры через детальные микроструктурные составляющие; и оно даёт удовлетворительное объяснение выполнения функций, объясняя эти функции через физические механизмы, которые их выполняют. Это потому, что физическое описание может влечь факты о структурах и функциях: как только внутренние детали физического описания даны, структурные и функциональные свойства выпадают как автоматическое следствие. Но структура и динамика физических процессов дают только больше структуры и динамики, так что структуры и функции — это всё, что мы можем ожидать от этих процессов объяснить. Факты об опыте не могут быть автоматическим следствием любого физического описания, поскольку понятийно допустимо, что любой данный процесс мог бы существовать без опыта. Опыт может возникать из физического, но он не влечётся физическим.
Вывод из всего этого таков: нельзя объяснить сознательный опыт малой ценой. Замечательный факт, что редукционистские методы — методы, объясняющие явление высокого уровня полностью в терминах более базовых физических процессов, — хорошо работают во многих областях. В каком-то смысле можно объяснить большинство биологических и когнитивных явлений малой ценой, поскольку эти явления рассматриваются как автоматические следствия более фундаментальных процессов. Было бы замечательно, если бы редукционистские методы могли объяснить и опыт; я долго надеялся, что они смогут. К сожалению, есть систематические причины, по которым эти методы должны потерпеть неудачу. Редукционистские методы успешны в большинстве областей, потому что то, что нужно объяснить в этих областях, — это структуры и функции, а это как раз то, что физическое описание может влечь. Когда речь заходит о проблеме сверх объяснения структур и функций, эти методы бессильны.
Это может показаться напоминающим виталистское утверждение, что никакое физическое описание не может объяснить жизнь, но случаи не аналогичны. Что двигало виталистским скептицизмом — сомнение в том, могут ли физические механизмы выполнять многие замечательные функции, связанные с жизнью, такие как сложное приспособительное поведение и воспроизводство. Понятийное утверждение, что объяснение функций — это то, что нужно, неявно принималось, но, не имея детального знания биохимических механизмов, виталисты сомневались, может ли какой-либо физический процесс выполнить эту работу, и выдвинули гипотезу жизненной силы как альтернативное объяснение. Как только оказалось, что физические процессы могут выполнять соответствующие функции, виталистские сомнения растаяли.
С опытом, напротив, физическое объяснение функций не под вопросом. Ключ вместо этого в понятийном положении, что объяснение функций не достаточно для объяснения опыта. Это базовое понятийное положение не то, на что повлияют дальнейшие нейронаучные исследования. Подобным образом опыт не аналогичен жизненной силе. Жизненная сила была выдвинута как объяснительная сущность, чтобы объяснить соответствующие функции, и поэтому могла быть отброшена, когда эти функции были объяснены без неё. Опыт — не объяснительная сущность, а объясняемое явление само по себе, и поэтому не является кандидатом на такого рода устранение.
Соблазнительно отметить, что всевозможные загадочные явления в конечном счёте оказались объяснимыми в физических терминах. Но каждое из них было проблемой о наблюдаемом поведении физических объектов, сводясь к проблемам объяснения структур и функций. Из-за этого эти явления всегда были того рода, который физическое описание могло бы объяснить, даже если в некоторые моменты были хорошие основания подозревать, что такого объяснения не будет. Соблазнительное обобщение по индукции из этих случаев терпит неудачу в случае сознания, которое не является проблемой о физических структурах и функциях. Проблема сознания вызывает недоумение совершенно иным образом. Анализ проблемы показывает нам, что сознательный опыт — просто не тот род вещей, который могло бы успешно объяснить полностью редукционистское описание.
6. Нередукционистское объяснение
В этот момент некоторые склонны сдаться, полагая, что у нас никогда не будет теории сознательного опыта. МакГинн (1989), например, утверждает, что проблема слишком трудна для наших ограниченных умов; мы «когнитивно закрыты» в отношении этого явления. Другие утверждали, что сознательный опыт вообще лежит вне области научной теории.
Я думаю, этот пессимизм преждевременен. Это не место сдаваться; это место, где становится интересно. Когда простые методы объяснения исключены, нам нужно исследовать альтернативы. Учитывая, что редукционистское объяснение терпит неудачу, нередукционистское объяснение — естественный выбор.
Хотя замечательное число явлений оказалось объяснимым полностью в терминах сущностей более простых, чем они сами, это не универсально. В физике иногда случается, что сущность приходится принимать как фундаментальную. Фундаментальные сущности не объясняются в терминах чего-либо более простого. Вместо этого их принимают как базовые и дают теорию того, как они относятся ко всему остальному в мире. Например, в девятнадцатом веке оказалось, что электромагнитные процессы нельзя объяснить в терминах полностью механических процессов, к которым обращались предыдущие физические теории, поэтому Максвелл и другие ввели электромагнитный заряд и электромагнитные силы как новые фундаментальные компоненты физической теории. Чтобы объяснить электромагнетизм, онтологию физики пришлось расширить. Понадобились новые базовые свойства и базовые законы, чтобы дать удовлетворительное описание явлений.
Другие черты, которые физическая теория принимает как фундаментальные, включают массу и пространство-время. Не делается попытки объяснить эти черты в терминах чего-либо более простого. Но это не исключает возможности теории массы или пространства-времени. Существует сложная теория того, как эти черты взаимосвязаны и в какие базовые законы они входят. Эти базовые принципы используются для объяснения многих знакомых явлений, касающихся массы, пространства и времени, на более высоком уровне.
Я предполагаю, что теория сознания должна принимать опыт как фундаментальный. Мы знаем, что теория сознания требует добавления чего-то фундаментального в нашу онтологию, поскольку всё в физической теории совместимо с отсутствием сознания. Мы могли бы добавить некоторую совершенно новую нефизическую черту, из которой можно вывести опыт, но трудно увидеть, какой была бы такая черта. Скорее всего, мы примем сам опыт как фундаментальную черту мира, наряду с массой, зарядом и пространством-временем. Если мы принимаем опыт как фундаментальный, тогда мы можем заняться делом построения теории опыта.
Где есть фундаментальное свойство, там есть фундаментальные законы. Нередукционистская теория опыта добавит новые принципы к составу базовых законов природы. Эти базовые принципы в конечном счёте будут нести объяснительное бремя в теории сознания. Так же как мы объясняем знакомые явления высокого уровня, связанные с массой, в терминах более базовых принципов, связанных с массой и другими сущностями, мы могли бы объяснить знакомые явления, связанные с опытом, в терминах более базовых принципов, связанных с опытом и другими сущностями.
В частности, нередукционистская теория опыта укажет базовые принципы, говорящие нам, как опыт зависит от физических черт мира. Эти психофизические принципы не будут вмешиваться в физические законы, поскольку, кажется, физические законы уже образуют замкнутую систему. Скорее, они будут дополнением к физической теории. Физическая теория даёт теорию физических процессов, а психофизическая теория говорит нам, как эти процессы порождают опыт. Мы знаем, что опыт зависит от физических процессов, но мы также знаем, что эта зависимость не может быть выведена из одних физических законов. Новые базовые принципы, постулируемые нередукционистской теорией, дают нам дополнительный ингредиент, который нужен нам, чтобы построить объяснительный мост.
Конечно, принимая опыт как фундаментальный, в каком-то смысле этот подход не говорит нам, почему опыт есть вообще. Но это то же самое для любой фундаментальной теории. Ничто в физике не говорит нам, почему материя есть вообще, но мы не ставим это в вину теориям материи. Определённые черты мира должны приниматься как фундаментальные любой научной теорией. Теория материи всё ещё может объяснить всевозможные факты о материи, показывая, как они являются следствиями базовых законов. То же самое относится к теории опыта.
Эта позиция квалифицируется как разновидность дуализма, поскольку постулирует базовые свойства сверх свойств, привлекаемых физикой. Но это безобидная версия дуализма, полностью совместимая с научным взглядом на мир. Ничто в этом подходе не противоречит ничему в физической теории; нам просто нужно добавить дальнейшие связующие принципы, чтобы объяснить, как опыт возникает из физических процессов. Нет ничего особенно духовного или мистического в этой теории — её общая форма подобна форме физической теории, с несколькими фундаментальными сущностями, связанными фундаментальными законами. Она расширяет онтологию немного, конечно, но Максвелл сделал то же самое. Действительно, общая структура этой позиции полностью натуралистична, допуская, что в конечном счёте вселенная сводится к сети базовых сущностей, подчиняющихся простым законам, и допуская, что в конечном счёте может быть теория сознания, выраженная в таких законах. Если позиции нужно имя, хорошим выбором мог бы быть натуралистический дуализм.
Если этот взгляд верен, то в некотором смысле теория сознания будет иметь больше общего с теорией в физике, чем с теорией в биологии. Биологические теории не содержат принципов, фундаментальных таким образом, поэтому биологическая теория обладает определённой сложностью и беспорядочностью; но теории в физике, поскольку они имеют дело с фундаментальными принципами, стремятся к простоте и изяществу. Фундаментальные законы природы — часть базового состава мира, и физические теории говорят нам, что этот базовый состав замечательно прост. Если теория сознания также содержит фундаментальные принципы, то следует ожидать того же. Принципы простоты, изящества и даже красоты, которые движут поиском физиками фундаментальной теории, будут также применяться к теории сознания.
(Техническое примечание: некоторые философы утверждают, что даже если есть понятийный разрыв между физическими процессами и опытом, нет необходимости в метафизическом разрыве, так что опыт мог бы в некотором смысле всё ещё быть физическим (например, Хилл 1991, Левин 1983, Лоар 1990). Обычно эта линия аргументации поддерживается обращением к понятию апостериорной необходимости (Крипке 1980). Я думаю, однако, что эта позиция покоится на непонимании апостериорной необходимости или же требует совершенно нового рода необходимости, в который у нас нет причин верить; см. Чалмерс 1996 (также Джексон 1994 и Льюис 1994) для деталей. В любом случае эта позиция всё ещё уступает объяснительный разрыв между физическими процессами и опытом. Например, принципы, связывающие физическое и опытное, не будут выводимы из законов физики, так что такие принципы должны приниматься как объяснительно фундаментальные. Так что даже на таком взгляде объяснительная структура теории сознания будет примерно такой, как я описал.)
7. Набросок теории сознания
Ещё не слишком поздно начинать работу над теорией. Мы уже в состоянии понять определённые ключевые факты об отношении между физическими процессами и опытом и о закономерностях, которые их связывают. Как только редукционистское объяснение отложено в сторону, мы можем положить эти факты на стол, чтобы они могли играть свою надлежащую роль в качестве начальных кусков нередукционистской теории сознания и в качестве ограничений на базовые законы, составляющие окончательную теорию.
Есть очевидная проблема, которая затрудняет развитие теории сознания, — это скудость объективных данных. Сознательный опыт не наблюдается непосредственно в экспериментальном контексте, поэтому мы не можем по желанию генерировать данные об отношении между физическими процессами и опытом. Тем не менее у всех нас есть доступ к богатому источнику данных в собственном случае. Многие важные закономерности между опытом и обработкой могут быть выведены из соображений о собственном опыте. Есть также хорошие косвенные источники данных из наблюдаемых случаев, когда мы полагаемся на словесное сообщение субъекта как указание на опыт. У этих методов есть свои ограничения, но у нас более чем достаточно данных, чтобы запустить теорию.
Философский анализ также полезен для получения наибольшей отдачи от имеющихся данных. Такой анализ может дать ряд принципов, связывающих сознание и познание, тем самым сильно ограничивая форму окончательной теории. Метод мысленного эксперимента также может дать значительные результаты, как мы увидим. Наконец, тот факт, что мы ищем фундаментальную теорию, означает, что мы можем обращаться к таким неэмпирическим ограничениям, как простота, однородность и тому подобное, при разработке теории. Мы должны стремиться систематизировать имеющуюся у нас информацию, расширить её как можно дальше путём тщательного анализа, а затем сделать вывод к простейшей возможной теории, которая объясняет данные, оставаясь правдоподобным кандидатом на то, чтобы быть частью фундаментального состава мира.
Такие теории всегда будут сохранять элемент спекуляции, отсутствующий в других научных теориях, из-за невозможности окончательных межсубъектных экспериментальных проверок. Тем не менее мы, безусловно, можем строить теории, совместимые с имеющимися у нас данными, и оценивать их в сравнении друг с другом. Даже при отсутствии межсубъектного наблюдения доступны многочисленные критерии для оценки таких теорий: простота, внутренняя когерентность, когерентность с теориями в других областях, способность воспроизводить свойства опыта, знакомые из собственного случая, и даже общее соответствие требованиям здравого смысла. Возможно, останутся значительные неопределённости даже после применения всех этих ограничений, но мы можем по крайней мере разработать правдоподобные кандидаты. Только когда кандидатные теории разработаны, мы сможем их оценить.
Нередукционистская теория сознания будет состоять из ряда психофизических принципов — принципов, связывающих свойства физических процессов со свойствами опыта. Мы можем думать об этих принципах как о заключающих в себе способ, которым опыт возникает из физического. В конечном счёте эти принципы должны сказать нам, какие физические системы будут иметь связанные опыты, а для систем, которые имеют, они должны сказать нам, какие физические свойства относятся к делу для возникновения опыта и какой именно опыт мы должны ожидать от любой данной физической системы. Это высокое требование, но нет причин, по которым мы не должны начать.
В дальнейшем я представляю свои собственные варианты психофизических принципов, которые могли бы войти в теорию сознания. Первые два из них — небазовые принципы: систематические связи между обработкой и опытом на относительно высоком уровне. Эти принципы могут играть значительную роль в разработке и ограничении теории сознания, но они сформулированы не на достаточно фундаментальном уровне, чтобы квалифицироваться как истинно базовые законы. Последний принцип — мой вариант базового принципа, который мог бы стать краеугольным камнем фундаментальной теории сознания. Этот последний принцип особенно спекулятивен, но это тот род спекуляции, который требуется, если мы когда-либо хотим иметь удовлетворительную теорию сознания. Я могу представить эти принципы здесь лишь кратко; я аргументирую за них гораздо подробнее в Чалмерсе (1996).
1. Принцип структурной когерентности
Это принцип когерентности между структурой сознания и структурой осведомлённости. Напомним, что «осведомлённость» использовалась ранее для обозначения различных функциональных явлений, связанных с сознанием. Теперь я использую её для обозначения несколько более специфического процесса в когнитивных основаниях опыта. В частности, содержания осведомлённости следует понимать как те информационные содержания, которые доступны центральным системам и широко используются в контроле поведения. Кратко говоря, мы можем думать об осведомлённости как о прямой доступности для глобального контроля. В первом приближении содержания осведомлённости — это содержания, которые непосредственно доступны и потенциально могут быть сообщены, по крайней мере в системе, использующей язык.
Осведомлённость — чисто функциональное понятие, но тем не менее она тесно связана с сознательным опытом. В знакомых случаях, где бы мы ни находили сознание, мы находим осведомлённость. Где есть сознательный опыт, там есть некоторая соответствующая информация в когнитивной системе, доступная в контроле поведения и доступная для словесного сообщения. И наоборот, кажется, что когда информация доступна для сообщения и глобального контроля, есть соответствующий сознательный опыт. Таким образом, существует прямое соответствие между сознанием и осведомлённостью.
Соответствие можно продолжить. Центральный факт об опыте — то, что он обладает сложной структурой. Зрительное поле имеет сложную геометрию, например. Есть также отношения сходства и различия между опытами и отношения в таких вещах, как относительная интенсивность. Опыт каждого субъекта может быть по крайней мере частично охарактеризован и разложен в терминах этих структурных свойств: отношений сходства и различия, воспринимаемого местоположения, относительной интенсивности, геометрической структуры и так далее. Также центральный факт, что каждой из этих структурных черт соответствует черта в информационно-процессуальной структуре осведомлённости.
Возьмём цветовые ощущения как пример. Для каждого различения между цветовыми опытами есть соответствующее различение в обработке. Различные феноменальные цвета, которые мы переживаем, образуют сложное трёхмерное пространство, варьирующее по оттенку, насыщенности и интенсивности. Свойства этого пространства могут быть восстановлены из соображений обработки информации: исследование зрительных систем показывает, что световые волны различаются и анализируются вдоль трёх различных осей, и именно эта трёхмерная информация относится к делу для последующей обработки. Трёхмерная структура феноменального цветового пространства поэтому напрямую соответствует трёхмерной структуре зрительной осведомлённости. Это именно то, что мы ожидали бы. В конце концов, каждое цветовое различение соответствует некоторой информации, о которой можно сообщить, и, следовательно, различению, представленному в структуре обработки.
Более прямо геометрическая структура зрительного поля непосредственно отражена в структуре, которая может быть восстановлена из зрительной обработки. Каждое геометрическое отношение соответствует чему-то, о чём можно сообщить и что поэтому когнитивно представлено. Если бы нам дали только рассказ об обработке информации в зрительной и когнитивной системе агента, мы не могли бы непосредственно наблюдать зрительные опыты агента, но мы могли бы тем не менее вывести структурные свойства этих опытов.
В общем, любая информация, которая сознательно переживается, будет также когнитивно представлена. Тонкая структура зрительного поля будет соответствовать некоторой тонкой структуре в зрительной обработке. То же самое относится к опытам в других модальностях и даже к нечувственным опытам. Внутренние мысленные образы имеют геометрические свойства, которые представлены в обработке. Даже эмоции имеют структурные свойства, такие как относительная интенсивность, которые напрямую соответствуют структурному свойству обработки; где больше интенсивности, мы находим большее влияние на последующие процессы. В общем, именно потому, что структурные свойства опыта доступны и могут быть сообщены, эти свойства будут непосредственно представлены в структуре осведомлённости.
Именно этот изоморфизм между структурами сознания и осведомлённости составляет принцип структурной когерентности. Этот принцип отражает центральный факт, что хотя когнитивные процессы понятийно не влекут факты о сознательном опыте, сознание и познание не плавают свободно друг от друга, а связаны тесным образом.
У этого принципа есть пределы. Он позволяет нам восстановить структурные свойства опыта из свойств обработки информации, но не все свойства опыта являются структурными свойствами. Есть свойства опыта, такие как внутренняя природа ощущения красного, которые не могут быть полностью схвачены в структурном описании. Сама осмысленность сценариев инвертированного спектра, где опыты красного и зелёного инвертированы, но все структурные свойства остаются теми же, показывает, что структурные свойства ограничивают опыт, не исчерпывая его. Тем не менее сам факт, что мы чувствуем себя вынужденными оставить структурные свойства неизменными, когда воображаем опыты инвертированными между функционально идентичными системами, показывает, насколько централен принцип структурной когерентности для нашей концепции нашей психической жизни. Это не логически необходимый принцип, поскольку в конце концов мы можем вообразить всю обработку информации происходящей вообще без какого-либо опыта, но тем не менее это сильное и знакомое ограничение на психофизическую связь.
Принцип структурной когерентности позволяет очень полезный род косвенного объяснения опыта в терминах физических процессов. Например, мы можем использовать факты о нейронной обработке зрительной информации, чтобы косвенно объяснить структуру цветового пространства. Факты о нейронной обработке могут влечь и объяснять структуру осведомлённости; если мы принимаем принцип когерентности как данность, структура опыта также будет объяснена. Эмпирическое исследование могло бы даже привести нас к лучшему пониманию структуры осведомлённости у летучей мыши, проливая косвенный свет на трудный вопрос Нагеля о том, каково это — быть летучей мышью. Этот принцип даёт естественную интерпретацию многих существующих работ по объяснению сознания (например, Кларк 1992 и Хардин 1992 о цветах, и Экинс 1993 о летучих мышах), хотя часто к нему обращаются неявно. Он настолько знаком, что принимается как данность почти всеми, и является центральной опорой когнитивного объяснения сознания.
Когерентность между сознанием и осведомлённостью также позволяет естественную интерпретацию работы в нейробиологии, направленной на выделение основы (или нейронного коррелята) сознания. Были выдвинуты различные конкретные гипотезы. Например, Крик и Кох (1990) предполагают, что 40-герцевые колебания могут быть нейронным коррелятом сознания, тогда как Либет (1993) предполагает, что центральна временно протяжённая нейронная активность. Если мы принимаем принцип когерентности, наиболее прямой физический коррелят сознания — это осведомлённость: процесс, посредством которого информация делается непосредственно доступной для глобального контроля. Различные конкретные гипотезы могут быть интерпретированы как эмпирические предположения о том, как могла бы достигаться осведомлённость. Например, Крик и Кох предполагают, что 40-герцевые колебания — это канал, через который информация объединяется в рабочую память и тем самым делается доступной для последующих процессов. Подобным образом естественно предположить, что временно протяжённая активность Либета относится к делу именно потому, что только такого рода активность достигает глобальной доступности. То же относится к другим предложенным коррелятам, таким как «глобальное рабочее пространство» Баарса (1988), «высококачественные репрезентации» Фара (1994) и «селекторные входы в системы действия» Шаллиса (1972). Все они могут рассматриваться как гипотезы о механизмах осведомлённости: механизмах, которые выполняют функцию делания информации непосредственно доступной для глобального контроля.
Учитывая когерентность между сознанием и осведомлённостью, следует, что механизм осведомлённости сам будет коррелятом сознательного опыта. Вопрос о том, какие именно механизмы в мозге управляют глобальной доступностью, — эмпирический; возможно, есть много таких механизмов. Но если мы принимаем принцип когерентности, у нас есть основание полагать, что процессы, объясняющие осведомлённость, будут в то же время частью основы сознания.
2. Принцип организационной инвариантности
Этот принцип утверждает, что любые две системы с одинаковой тонкой функциональной организацией будут иметь качественно идентичные опыты. Если причинные паттерны нейронной организации были бы дублированы в кремнии, например, с кремниевым чипом для каждого нейрона и теми же паттернами взаимодействия, то возникли бы те же опыты. Согласно этому принципу, для возникновения опыта важно не конкретное физическое строение системы, а абстрактный паттерн причинного взаимодействия между её компонентами. Этот принцип спорен, конечно. Некоторые (например, Серл 1980) думали, что сознание привязано к конкретной биологии, так что кремниевый изоморф человека не обязательно должен быть сознательным. Я полагаю, однако, что принцип может быть значительно поддержан анализом мысленных экспериментов.
Очень кратко: предположим (для целей доказательства от противного), что принцип ложен и что могли бы быть две функционально изоморфные системы с разными опытами. Возможно, только одна из систем сознательна, или, возможно, обе сознательны, но имеют разные опыты. Для иллюстрации скажем, что одна система сделана из нейронов, а другая из кремния, и что одна переживает красное там, где другая переживает синее. Две системы имеют одинаковую организацию, поэтому мы можем вообразить постепенное превращение одной в другую, возможно, заменяя нейроны один за другим кремниевыми чипами с той же локальной функцией. Мы таким образом получаем спектр промежуточных случаев, каждый с той же организацией, но с немного различным физическим строением и немного различными опытами. Вдоль этого спектра должны быть две системы A и B, между которыми мы заменяем менее одной десятой системы, но чьи опыты различаются. Эти две системы физически идентичны, за исключением того, что небольшая нейронная цепь в A была заменена кремниевой цепью в B.
Ключевой шаг мысленного эксперимента — взять соответствующую нейронную цепь в A и установить рядом с ней причинно изоморфную кремниевую цепь, с переключателем между ними. Что происходит, когда мы щёлкаем переключателем? По гипотезе, сознательные опыты системы изменятся; скажем, с красного на синий, для иллюстрации. Это следует из того факта, что система после изменения по сути является версией B, тогда как до изменения она была просто A.
Но при данных предположениях система не может заметить изменения! Её причинная организация остаётся постоянной, так что все её функциональные состояния и поведенческие предрасположенности остаются фиксированными. Что касается системы, ничего необычного не произошло. Нет места для мысли: «Хм! Что-то странное только что произошло!» В общем, структура любой такой мысли должна быть отражена в обработке, но структура обработки остаётся постоянной здесь. Если бы такая мысль была, она должна была бы существовать полностью независимо от системы и была бы совершенно бессильна повлиять на последующую обработку. (Если бы она влияла на последующую обработку, системы были бы функционально различны, вопреки гипотезе.) Мы могли бы даже щёлкать переключателем несколько раз, так что опыты красного и синего сменяют друг друга перед «внутренним взором» системы. Согласно гипотезе, система никогда не сможет заметить эти «танцующие квалиа».
Это я принимаю как доказательство от противного исходного предположения. Центральный факт об опыте, очень знакомый из собственного случая, — то, что когда опыты значительно меняются и мы обращаем внимание, мы можем заметить изменение; если бы это было не так, мы были бы приведены к скептической возможности, что наши опыты танцуют перед нашими глазами всё время. Эта гипотеза имеет тот же статус, что и возможность, что мир был создан пять минут назад: возможно, она логически когерентна, но она неправдоподобна. Учитывая чрезвычайно правдоподобное предположение, что изменения в опыте соответствуют изменениям в обработке, мы приходим к выводу, что исходная гипотеза невозможна и что любые две функционально изоморфные системы должны иметь один и тот же род опытов. Выражаясь технически, философские гипотезы «отсутствующих квалиа» и «инвертированных квалиа», хотя логически возможны, эмпирически и номологически невозможны.
(Некоторые могут беспокоиться, что кремниевый изоморф нейронной системы может быть невозможен по техническим причинам. Этот вопрос открыт. Принцип инвариантности говорит лишь, что если изоморф возможен, то он будет иметь тот же род сознательного опыта.)
Здесь можно сказать больше, но это даёт основное представление. Опять же, этот мысленный эксперимент опирается на знакомые факты о когерентности между сознанием и когнитивной обработкой, чтобы дать сильный вывод об отношении между физической структурой и опытом. Если аргумент проходит, мы знаем, что единственные физические свойства, непосредственно относящиеся к делу для возникновения опыта, — это организационные свойства. Это действует как дальнейшее сильное ограничение на теорию сознания.
3. Двухаспектная теория информации
Два предыдущих принципа были небазовыми. Они содержат понятия высокого уровня, такие как «осведомлённость» и «организация», и поэтому лежат на неправильном уровне, чтобы составлять фундаментальные законы в теории сознания. Тем не менее они действуют как сильные ограничения. Что ещё нужно — это базовые принципы, которые соответствуют этим ограничениям и которые могли бы в конечном счёте их объяснить.
Базовый принцип, который я предлагаю, центрально содержит понятие информации. Я понимаю информацию более или менее в смысле Шеннона (1948). Где есть информация, там есть информационные состояния, встроенные в информационное пространство. Информационное пространство имеет базовую структуру отношений различия между своими элементами, характеризующую способы, которыми различные элементы в пространстве сходны или различны, возможно, сложными способами. Информационное пространство — абстрактный объект, но следуя Шеннону, мы можем видеть информацию как физически воплощённую, когда есть пространство различных физических состояний, различия между которыми могут передаваться по некоторому причинному пути. Передаваемые состояния могут рассматриваться как сами составляющие информационное пространство. Заимствуя фразу у Бейтсона (1972), физическая информация — это различие, которое делает различие.
Двухаспектный принцип происходит из наблюдения, что существует прямой изоморфизм между определёнными физически воплощёнными информационными пространствами и определёнными феноменальными (или опытными) информационными пространствами. Из того же рода наблюдений, которые вошли в принцип структурной когерентности, мы можем отметить, что различия между феноменальными состояниями имеют структуру, которая напрямую соответствует различиям, встроенным в физические процессы; в частности, тем различиям, которые делают различие вдоль определённых причинных путей, вовлечённых в глобальную доступность и контроль. То есть мы можем найти одно и то же абстрактное информационное пространство, встроенное в физическую обработку и в сознательный опыт.
Это ведёт к естественной гипотезе: что информация (или по крайней мере некоторая информация) имеет два базовых аспекта — физический аспект и феноменальный аспект. Это имеет статус базового принципа, который мог бы лежать в основе и объяснять возникновение опыта из физического. Опыт возникает в силу своего статуса одного из аспектов информации, когда другой аспект обнаруживается воплощённым в физической обработке.
Этот принцип поддерживается рядом соображений, которые я могу здесь лишь кратко обрисовать. Во-первых, рассмотрение рода физических изменений, которые соответствуют изменениям в сознательном опыте, предполагает, что такие изменения всегда относятся к делу в силу их роли в формировании информационных изменений — различий внутри абстрактного пространства состояний, разделённых именно в соответствии с их причинными различиями вдоль определённых причинных путей. Во-вторых, если принцип организационной инвариантности должен выполняться, то нам нужно найти некоторое фундаментальное организационное свойство, с которым опыт должен быть связан, и информация — это организационное свойство по преимуществу. В-третьих, этот принцип даёт некоторую надежду объяснить принцип структурной когерентности в терминах структуры, присутствующей внутри информационных пространств. В-четвёртых, анализ когнитивного объяснения наших суждений и утверждений о сознательном опыте — суждений, которые функционально объяснимы, но тем не менее глубоко связаны с самим опытом, — предполагает, что объяснение центрально содержит информационные состояния, встроенные в когнитивную обработку. Отсюда следует, что теория, основанная на информации, позволяет глубокую когерентность между объяснением опыта и объяснением наших суждений и утверждений о нём.
Уилер (1990) предположил, что информация фундаментальна для физики вселенной. Согласно этой доктрине «оно из бита» (it from bit), законы физики могут быть выражены в терминах информации, постулируя различные состояния, которые дают различные эффекты, не говоря фактически, что это за состояния. Имеет значение только их положение в информационном пространстве. Если так, то информация — естественный кандидат также играть роль в фундаментальной теории сознания. Мы приходим к концепции мира, в которой информация поистине фундаментальна и в которой она имеет два базовых аспекта, соответствующих физическим и феноменальным чертам мира.
Конечно, двухаспектный принцип чрезвычайно спекулятивен и также недоопределён, оставляя ряд ключевых вопросов без ответа. Очевидный вопрос: всякая ли информация имеет феноменальный аспект. Одна возможность — нам нужно дальнейшее ограничение на фундаментальную теорию, указывающее, какая именно информация имеет феноменальный аспект. Другая возможность — такого ограничения нет. Если нет, то опыт гораздо более распространён, чем мы могли бы полагать, поскольку информация повсюду. Это противоречит интуиции сначала, но при размышлении я думаю, позиция обретает определённую правдоподобность и изящество. Где есть простая обработка информации, там простой опыт, а где сложная обработка информации, там сложный опыт. Мышь имеет более простую информационно-процессуальную структуру, чем человек, и соответственно более простой опыт; возможно, термостат — максимально простая информационно-процессуальная структура — мог бы иметь максимально простой опыт? Действительно, если опыт поистине фундаментальное свойство, было бы удивительно, если бы он возникал лишь время от времени; большинство фундаментальных свойств распространены более равномерно. В любом случае это очень открытый вопрос, но я полагаю, что позиция не так неправдоподобна, как часто думают.
Как только фундаментальная связь между информацией и опытом на столе, открывается дверь к некоторой более грандиозной метафизической спекуляции о природе мира. Например, часто отмечается, что физика характеризует свои базовые сущности только внешне, в терминах их отношений к другим сущностям, которые сами характеризуются внешне, и так далее. Внутренняя природа физических сущностей оставлена в стороне. Некоторые утверждают, что таких внутренних свойств не существует, но тогда остаётся мир, который есть чистый причинный поток (чистый поток информации) без свойств, которые причинность могла бы связывать. Если допустить, что внутренние свойства существуют, естественная спекуляция, учитывая вышесказанное, — что внутренние свойства физического — свойства, которые причинность в конечном счёте связывает, — сами являются феноменальными свойствами. Мы могли бы сказать, что феноменальные свойства — это внутренний аспект информации. Это могло бы ответить на беспокойство о причинной роли опыта — естественное беспокойство, учитывая картину, на которой физическая область причинно замкнута, а опыт дополнителен к физическому. Информационный взгляд позволяет нам понять, как опыт мог бы иметь тонкий род причинной роли в силу своего статуса внутренней природы физического. Эта метафизическая спекуляция, вероятно, лучше всего игнорировать для целей разработки научной теории, но при рассмотрении некоторых философских вопросов она весьма показательна.
8. Заключение
Теория, которую я представил, спекулятивна, но это кандидатная теория. Я подозреваю, что принципы структурной когерентности и организационной инвариантности будут опорами в любой удовлетворительной теории сознания; статус двухаспектной теории информации менее определён. Действительно, сейчас это скорее идея, чем теория. Чтобы иметь какую-либо надежду на конечный объяснительный успех, её нужно будет описать более полно и развить в более мощную форму. Тем не менее размышление о том, что в ней правдоподобно и неправдоподобно, где она работает и где терпит неудачу, может только привести к лучшей теории.
Большинство существующих теорий сознания либо отрицают явление, либо объясняют что-то другое, либо возвышают проблему до вечной тайны. Я надеюсь показать, что возможно добиться прогресса в проблеме, даже относясь к ней серьёзно. Чтобы добиться дальнейшего прогресса, нам понадобятся дальнейшие исследования, более утончённые теории и более тщательный анализ. Трудная проблема — это трудная проблема, но нет причин полагать, что она останется навсегда нерешённой.
Дополнительное чтение
Проблемы сознания широко обсуждались в недавней философской литературе. О некоторых понятийных разъяснениях различных проблем сознания см. Блок 1995, Нелкин 1993 и Тай 1995. Те, кто подчёркивал трудности объяснения опыта в физических терминах, включают среди других Ходжсона 1988, Джексона 1982, Левина 1983, Локвуда 1989, МакГинна 1989, Нагеля 1974, Сигера 1991, Серла 1991, Строусона 1994 и Велманса 1991. Те, кто придерживается редукционистского подхода, включают Чёрчленда 1995, Кларка 1992, Деннета 1991, Дрецке 1995, Кирка 1994, Розенталя 1996 и Тай 1995. Было не много попыток построить детальные нередукционистские теории в литературе, но см. Ходжсон 1988 и Локвуд 1989 для некоторых мыслей в этом направлении. Два превосходных сборника недавних статей о сознании — Блок, Фланаган и Гюзельдере 1996 и Метцингер 1995.
Библиография
Akins, K. 1993. What is it like to be boring and myopic? In (B. Dahlbom, ed.) Dennett and his Critics. Oxford: Blackwell.
Allport, A. 1988. What concept of consciousness? In (A. Marcel and E. Bisiach, eds.) Consciousness in Contemporary Science. Oxford: Oxford University Press.
Baars, B.J. 1988. A Cognitive Theory of Consciousness. Cambridge: Cambridge University Press.
Bateson, G. 1972. Steps to an Ecology of Mind. Chandler Publishing.
Block, N. 1995. On a confusion about the function of consciousness. Behavioral and Brain Sciences.
Block, N, O Flanagan, and G Guzeldere, (eds.) 1996. The Nature of Consciousness: Philosophical and Scientific Debates. Cambridge, MA: MIT Press.
Chalmers, D.J. 1996. The Conscious Mind. New York: Oxford University Press.
Churchland, P.M. 1995. The Engine of Reason, The Seat of the Soul: A Philosophical Journey into the Brain. Cambridge, MA: MIT Press.
Clark, A. 1992. Sensory Qualities. Oxford: Oxford University Press.
Crick, F. and C Koch, 1990. Toward a neurobiological theory of consciousness. Seminars in the Neurosciences 2:263-275.
Crick, F. 1994. The Astonishing Hypothesis: The Scientific Search for the Soul. New York: Scribners.
Dennett, D.C. 1991. Consciousness Explained. Boston: Little, Brown.
Dretske, F.I. 1995. Naturalizing the Mind. Cambridge, MA: MIT Press.
Edelman, G. 1989. The Remembered Present: A Biological Theory of Consciousness. New York: Basic Books.
Farah, M.J. 1994. Visual perception and visual awareness after brain damage: A tutorial overview. In (C. Umilta and M. Moscovitch, eds.) Consciousness and Unconscious Information Processing: Attention and Performance 15. Cambridge, MA: MIT Press.
Flohr, H. 1992. Qualia and brain processes. In (A. Beckermann, H. Flohr, and J. Kim, eds.) Emergence or Reduction?: Prospects for Nonreductive Physicalism. Berlin: De Gruyter.
Hameroff, S.R. 1994. Quantum coherence in microtubules: A neural basis for emergent consciousness? Journal of Consciousness Studies 1:91-118.
Hardin, C.L. 1992. Physiology, phenomenology, and Spinoza's true colors. In (A. Beckermann, H. Flohr, and J. Kim, eds.) Emergence or Reduction?: Prospects for Nonreductive Physicalism. Berlin: De Gruyter.
Hill, C.S. 1991. Sensations: A Defense of Type Materialism. Cambridge: Cambridge University Press.
Hodgson, D. 1988. The Mind Matters: Consciousness and Choice in a Quantum World. Oxford: Oxford University Press.
Humphrey, N. 1992. A History of the Mind. New York: Simon and Schuster.
Jackendoff, R. 1987. Consciousness and the Computational Mind. Cambridge, MA: MIT Press.
Jackson, F. 1982. Epiphenomenal qualia. Philosophical Quarterly 32: 127-36.
Jackson, F. 1994. Finding the mind in the natural world. In (R. Casati, B. Smith, and S. White, eds.) Philosophy and the Cognitive Sciences. Vienna: Hölder-Pichler-Tempsky.
Kirk, R. 1994. Raw Feeling: A Philosophical Account of the Essence of Consciousness. Oxford: Oxford University Press.
Kripke, S. 1980. Naming and Necessity. Cambridge, MA: Harvard University Press.
Levine, J. 1983. Materialism and qualia: The explanatory gap. Pacific Philosophical Quarterly 64:354-61.
Lewis, D. 1994. Reduction of mind. In (S. Guttenplan, ed.) A Companion to the Philosophy of Mind. Oxford: Blackwell.
Libet, B. 1993. The neural time factor in conscious and unconscious events. In (G.R. Block and J. Marsh, eds.) Experimental and Theoretical Studies of Consciousness (Ciba Foundation Symposium 174). Chichester: John Wiley and Sons.
Loar, B. 1990. Phenomenal states. Philosophical Perspectives 4:81-108.
Lockwood, M. 1989. Mind, Brain, and the Quantum. Oxford: Blackwell.
McGinn, C. 1989. Can we solve the mind-body problem? Mind 98:349-66.
Metzinger, T. 1995. Conscious Experience. Paderborn: Schöningh.
Nagel, T. 1974. What is it like to be a bat? Philosophical Review 4:435-50.
Nelkin, N. 1993. What is consciousness? Philosophy of Science 60:419-34.
Newell, A. 1990. Unified Theories of Cognition. Cambridge, MA: Harvard University Press.
Penrose, R. 1989. The Emperor's New Mind. Oxford: Oxford University Press.
Penrose, R. 1994. Shadows of the Mind. Oxford: Oxford University Press.
Rosenthal, D.M. 1996. A theory of consciousness. In (N. Block, O. Flanagan, and G. Güzelldere, eds.) The Nature of Consciousness. Cambridge, MA: MIT Press.
Seager, W.E. 1991. Metaphysics of Consciousness. London: Routledge.
Searle, J.R. 1980. Minds, brains and programs. Behavioral and Brain Sciences 3:417-57.
Searle, J.R. 1992. The Rediscovery of the Mind. Cambridge, MA: MIT Press.
Shallice, T. 1972. Dual functions of consciousness. Psychological Review 79:383-93.
Shannon, C.E. 1948. A mathematical theory of communication. Bell Systems Technical Journal 27: 379-423.
Strawson, G. 1994. Mental Reality. Cambridge, MA: MIT Press.
Tye, M. 1995. Ten Problems of Consciousness. Cambridge, MA: MIT Press.
Velmans, M. 1991. Is human information-processing conscious? Behavioral and Brain Sciences 14:651-69.
Wheeler, J.A. 1990. Information, physics, quantum: The search for links. In (W. Zurek, ed.) Complexity, Entropy, and the Physics of Information. Redwood City, CA: Addison-Wesley.
Wilkes, K.V. 1988. —, Yishi, Duh, Um and consciousness. In (A. Marcel and E. Bisiach, eds.) Consciousness in Contemporary Science. Oxford: Oxford University Press.