Разум и сознание: пять вопросов
В этом интервью известный философ Дэвид Чалмерс рассказывает о своём пути в философию сознания – от увлечения математикой и информатикой до работы над «трудной проблемой сознания», как постепенно главным вопросом для него стало то, каким образом физические процессы в мозге связаны с нашим субъективным опытом. Он объясняет, почему считает, что сознание нельзя полностью свести к работе мозга. Чалмерс размышляет о роли философии по отношению к психологии, нейронауке и искусственному интеллекту, а также о том, какой могла бы быть наука о сознании в будущем. В конце он говорит о самых интересных открытых вопросах в своей области и какие подходы кажутся ему наиболее перспективными.
Дэвид Чалмерс
РАЗУМ И СОЗНАНИЕ: ПЯТЬ ВОПРОСОВ
1. Почему вы изначально обратились к философии сознания?
В детстве я был фанатом математики и науки. Я читал всё, что мог, в этих областях. Время от времени что-то указывало в философском направлении. Пожалуй, самым важным влиянием было чтение книги Хофштадтера «Гёдель, Эшер, Бах» в подростковом возрасте. Изначально я читал её ради математических частей, но она посеяла семя размышлений о разуме. Позже книга Хофштадтера и Деннета «Глаз разума» заставила меня больше думать именно о проблеме духа и тела.
В Университете Аделаиды я в основном изучал математику и информатику. Но на первом курсе мне нужен был дополнительный курс, и я взял курс философии. Я не очень хорошо успевал в этом курсе — фактически это было чёрное пятно в моей студенческой академической записи. Помню, я думал, что философов очень трудно читать. Даже статья Нагеля «Что значит быть летучей мышью?», которая сейчас кажется мне прекрасно ясной, тогда представлялась довольно тёмной и полной жаргона. Но модуль по философии сознания, в частности, оставил у меня впечатление.
Помню, мне сказали, что Аделаида — это место, где философы впервые разработали тезис о том, что психические состояния суть состояния мозга. Я скептически относился к историческому утверждению, но оно оказалось более или менее верным: именно здесь Уллин Плейс и Джек Смарт разработали теорию тождества духа и мозга в 1950-х годах. Я также скептически относился к философскому утверждению: я хотел верить, что психические состояния суть состояния мозга, но не мог увидеть, как это может быть так, и был убеждён, что для настоящего обоснования потребуется гораздо более радикальная и содержательная теория сознания.
Формально я больше не изучал философию в Аделаиде, но не переставал о ней думать. Я бесконечно обсуждал проблему сознания с друзьями. Уже тогда мне казалось, что это самая важная нерешённая проблема науки. Каждые несколько месяцев у меня появлялась новая теория, причём любимой была моя запатентованная «теория абстракций», центральными положениями которой были утверждения, что сознание есть абстракция и что всякая абстракция сопровождается некоторой степенью сознания. Я даже представил краткий семинар по этой теории на математическом факультете, поскольку частью теории было то, что числа суть абстракции. Это привело к неизбежному вопросу: сознательно ли число π? Мой ответ в то время был примерно таким: π сознательно, но спит.
В 1987 году я отправился в Оксфорд продолжать изучение математики, но по пути провёл несколько месяцев, путешествуя автостопом по Европе. Много времени я проводил у дороги, записывая в блокнот всевозможные философские идеи. Я думал, что, когда доберусь до Оксфорда, вернусь к математике всерьёз, но этого не произошло. Я становился всё более одержим проблемой сознания, и у меня появилось несколько идей, которые тогда казались мне прорывными. Одна идея была аргументом в пользу того, что зомби — и вообще разумные существа без сознания — невозможны (!), основанным на том, что они неизбежно говорили бы о сознании. Другая идея была развитием теории абстракций в теорию паттерна и информации. В ретроспективе эти идеи кажутся мне интересными, хотя и не столь важными, как казались тогда. И всё же весь этот процесс дал мне много сочувствия к людям, от которых я часто слышу об их собственных прорывных идеях о сознании.
Вскоре мне показалось, что я обязан себе должным образом развить эти идеи и что мне следует перейти от математики к философии или, возможно, к когнитивной науке. Большинство моих друзей и родных считали это безумной идеей, поскольку у меня были достижения в математике и не было свидетельств, что я буду хорош в философии. Глядя на ситуацию объективно, я должен был согласиться, но с субъективной точки зрения это было то, что я должен был сделать. Так я встретился с различными оксфордскими философами сознания (Колином МакГинном, Кэти Уилкс) и в конце концов с Майклом Даммитом, который тогда заведовал приёмом в аспирантуру и очень хотел привлекать математиков в философию. Я написал статьи по двум вышеупомянутым идеям и в итоге был принят в оксфордскую аспирантуру по философии.
В то же время у меня были сомнения. Мой научный руководитель по математике Майкл Атья, вдохновляющая фигура, вернулся после отъезда и убедил меня дать математике ещё один шанс. У меня также было впечатление, что оксфордская философия очень консервативна и почти не соприкасается с наукой. В ретроспективе это впечатление, возможно, было преувеличено тем, что ряд философов в моём колледже были витгенштейнианцами. Так что я вернулся к математике на некоторое время. Однако мало что изменилось. Мне всё больше казалось, что современная математика вышла за эпоху действительно фундаментальной работы, тогда как изучение разума — область, где фундаментальные прорывы ещё впереди.
В середине 1988 года я получил длинное письмо от Дага Хофштадтера, которому я послал свои статьи после их написания. Ему понравились статьи, и он предложил мне переехать в Индиану, чтобы присоединиться к исследовательской группе, которую он там только что создавал. Я не имел представления, где находится Индиана, но я поехал с визитом и обнаружил, что это приятное место и что исследовательская группа великолепна. Так что я собрал вещи и переехал.
Исследовательская группа Дага была чрезвычайно стимулирующей средой. Это был дом, полный аспирантов и постдоков во всевозможных областях, обсуждающих любые мыслимые темы в когнитивной науке, ИИ, философии и не только. Сначала я думал, что смогу продолжать свои идеи в направлении ИИ, и проводил много времени, программируя коннекционистские модели и тому подобное. Но в конце концов стало ясно, что для настоящей работы над сознанием философия — лучший путь для меня. Так я присоединился к докторской программе по философии и запоздало взял курсы в этой области. В Индиане было не много философии сознания (хотя было много когнитивной науки), но я читал в этой области ненасытно, чтобы восполнить недостающий фон. В итоге я составил огромную библиографию по философии сознания для этой цели, которая продолжается на моём сайте по сей день.
У меня всё ещё большие пробелы в философском образовании, особенно в истории философии, но в целом я рад, что выбрал этот путь. В частности, я рад, что у меня была возможность подумать о различных идеях философски до того, как я много прочитал о том, что думали великие философы. Совершаешь много ошибок и изобретаешь много велосипедов, но сам процесс мышления бесценен.
2. Что вы считаете своим наиболее важным вкладом в область?
Тема, над которой я работал больше всего, — безусловно, сознание. Когда я поступил в аспирантуру в Индиане в начале 1989 года, сознание не было модной темой. Помню, меня поразило, что почти не было книг на эту тему — ни в философии, ни в когнитивной науке. Конечно, теперь это изменилось! Но поначалу работа над сознанием была довольно одиноким процессом. И всё же я знал, что это то, чем я хочу заниматься: с моей точки зрения, проблема сознания была причиной, по которой учёный мог бы перейти в философию, тогда как работа над меньшими темами в основаниях когнитивной науки казалась мне интересными отвлечениями.
Придя в философию извне, мне казалось, что многие философы либо не относятся к проблеме серьёзно, хватаясь за дешёвые методы, чтобы обесценить проблему, которые явно не справлялись с задачей, либо относятся к ней слишком серьёзно и помещают её за границы науки. Я всегда думал, что нужно признать проблему, а затем встретить её лицом к лицу. Так я попытался сделать это в нескольких статьях и в своей докторской диссертации «К теории сознания», которая в конечном счёте превратилась в книгу «Сознающий ум».
«Сознающий ум» был гораздо ближе к традиционной философской работе, чем я представлял вначале. По ходу дела я убедился, что строгий философский подход, привлекающий инструменты философии языка и метафизики, необходим по крайней мере для прояснения фундаментальных вопросов. Это убедило меня, вопреки моему первоначальному настрою, что материалистический подход к сознанию не может добиться успеха. Так я стал своего рода дуалистом. Но я думаю об этом дуализме как о естественно вырастающем из научной установки: нужно признать (не отбрасывать) данные, а затем создать теории, адекватные вызовам, которые эти данные ставят.
Я никогда не задумывал книгу прежде всего как аргумент против материализма. Я изначально думал, что этот фундаментальный материал займёт лишь первую главу или около того диссертации, но он занял большую часть первой половины и стал наиболее широко читаемой частью книги. И всё же некоторые более спекулятивные позитивные идеи сохранились во второй половине книги: например, глава об информационном подходе к сознанию — узнаваемый потомок моих студенческих идей об абстракции. Идеи изложены довольно осторожно, и я подозреваю, что в конечном счёте могут быть более многообещающие пути вперёд. Но я надеюсь, что такого рода вещи по крайней мере побудили людей думать конструктивно о нередукционистских теориях сознания.
Я всегда думал, что вопросы о сознании и проблеме духа и тела столь же важны для учёных, как и для философов, и мне было важно представить центральные идеи так, чтобы они заинтересовали учёных. В 1994 году у меня появилась возможность сделать это на первой конференции «К науке о сознании» в Тусоне. Я прочитал получасовой доклад о проблемах сознания, начав с различения «трудных» и «лёгких» проблем и затем представив центральные элементы взгляда, на котором сознание фундаментально. Что-то в этом привлекло внимание людей так, как никакой другой мой доклад до или после. Это привело к всевозможным замечательным обсуждениям и продолжающимся продуктивным взаимодействиям с учёными, такими как Кристоф Кох в Калтехе и Роджер Пенроуз в Оксфорде. Это также привело к приглашению написать статью об этих идеях для Scientific American и к симпозиуму по этим идеям в тогда ещё новом Journal of Consciousness Studies.
Очевидно, что значительная часть воздействия этих идей была обусловлена тем, что я оказался в нужном месте в нужное время. Учёные и философы как раз возвращались к сознанию в это время, и различение лёгких и трудных проблем сознания просто артикулировало то, что многие или большинство людей уже признавали. Конечно, нет ничего дико оригинального в признании проблемы. Если что, есть просто что-то в формулировке «трудной проблемы», что делает проблему трудной для избежания. Мне нравятся некоторые аргументы в моих статьях на эту тему как способ обосновать случай против редукционистских взглядов на сознание без техничности. Но я не могу действительно рассматривать различение трудной проблемы и лёгких проблем, которое оказало наибольшее влияние среди учёных, как крупный вклад в философию.
Одним из побочных продуктов всего этого стало то, что гораздо больше людей прочитали мою книгу о сознании, чем я когда-либо ожидал, как внутри философии, так и вне её. Это не лёгкая книга для нефилософов, так что я всегда рад, когда слышу от нефилософов, прочитавших её. Я также был рад, что философы нашли в книге много пищи для размышлений — не только в широких идеях о сознании, но и в связях с метафизикой и философией языка. Многие философы возвращались к темам сознания и проблемы духа и тела в 1990-х, так что это было захватывающее время.
Я также в итоге работал над довольно многими другими вещами, внутри и вне философии сознания. В философии сознания я много думал об интенциональности, пытаясь разработать широко фрегеанский и интерналистский отчёт о содержаниях мысли, развивая некоторые идеи из двумерной семантики, которые я использовал в «Сознающем уме». В то же время в другой работе, которую я делал с Энди Кларком, я рассматривал идею, что познавательные процессы могут расширяться в окружающую среду. Так что я, по-видимому, оказался и интерналистом, и экстерналистом, хотя не думаю, что здесь есть настоящее противоречие.
У меня всегда был сильный интерес к ИИ и вычислениям. Совсем недавно я вернулся к вычислительным идеям, размышляя о «Матрице», которая, как оказалось, проливает свет на удивительно большое число других философских идей, по крайней мере для меня. Чтобы ясно думать о «Матрице», нужно ясно думать о философии сознания, философии языка, метафизике, эпистемологии, философии физики, философии вычислений и даже этике и философии религии. Статья, которую я написал о «Матрице», близка к тому, чтобы быть моей любимой среди всех написанных мной статей, и это тема, к которой я надеюсь вернуться.
Где-то по пути я стал философским холистом. Кажется, почти любая область философии релевантна любой другой. Когда я только начинал в философии, меня действительно интересовала только проблема духа и тела, а вопросы, скажем, о смысле и референции казались мне придирчивыми семантическими вопросами. Но чтобы правильно думать о проблеме духа и тела, мне пришлось думать о метафизике, а чтобы правильно думать о ней, мне пришлось думать о философии языка, а чтобы правильно думать о ней, мне пришлось думать об эпистемологии, и так далее. Так что я в итоге проделал изрядную работу в этих областях, до такой степени, что у меня есть пара книг на эти темы (одна о значении и содержании, одна об основаниях), которые я надеюсь закончить в скором времени. Одним приятным побочным эффектом этого холизма стало то, что почти всё в философии стало казаться мне интересным.
Неизбежно, что работа над более специализированными философскими темами имеет меньше прямого воздействия, чем междисциплинарная работа над широкими темами. Но я думаю, что такого рода работа тем не менее крайне важна, не в последнюю очередь чтобы заложить основания для более широкой работы выше и поставить её на более строгую основу. Я также стал находить её увлекательной саму по себе. Идеал, я думаю, — преследовать и большие идеи, и специализированные детали параллельно, всегда делая одно с оглядкой на другое. Мне нравится искажать Канта на эту тему: большие идеи без деталей пусты; детали без больших идей слепы.
3. Какова надлежащая роль философии по отношению к психологии, искусственному интеллекту и нейронаукам?
У меня сложное отношение к связи между философией и когнитивными науками. Для начала я думаю, что здесь нет твёрдого различения. В любой области науки можно задавать фундаментальные вопросы. В определённый момент, когда вопросы достаточно фундаментальны, занимаешься философией. Но нет яркой линии, и вопросы могут задаваться одинаково учёными и философами.
Существуют всевозможные различные роли для философов в этих областях. Самое простое: философы могут помочь прояснить, чем занимаются учёные, и помочь различить и понять различные важные, но неоднозначные или плохо понятые идеи в науке (здесь я думаю о работе над различными понятиями репрезентации или сознания). Несколько более амбициозно: философы могут участвовать в процессе выяснения того, что именно следует из различных эмпирических результатов (здесь я думаю о работе над слепым зрением или над слепотой к изменениям, например). Конечно, обычно именно учёные генерируют данные, но путь от данных к теории — это процесс, который часто включает квазифилософское рассуждение и в котором философы могут играть центральную роль. Ещё более амбициозно: философия может предлагать руководство наукам, указывая на многообещающие пути исследования (здесь я думаю о Фодоре о модульности) или обосновывая, что некоторые стратегии более вероятно добьются успеха, чем другие (скажем, в разработке теории сознания). Наконец, философы иногда могут делать прямые вклады в науки — генерируя данные (как это делают экспериментальные философы), предлагая или доказывая некоторый теоретический принцип (как это делают некоторые байесианские философы) или опровергая других.
Иногда говорят, что философы не должны быть предписывающими по отношению к учёным. Я не совсем понимаю, почему это так. Учёные сами, конечно, часто предписывают другим учёным, и их предписания часто основаны на фундаментальных соображениях. Нет причины в принципе, почему философы не могут делать то же самое. Конечно, хорошая идея для философов — действительно знать науку, когда они это делают. И предписания обычно будут условными: если вы хотите объяснить X, то делать Y будет недостаточно, и вам придётся делать Z. Конечно, как и с большинством предписаний, нет гарантии, что кто-либо будет слушать. И многие предписания окажутся неверными. Так что я в целом за то, чтобы позволить цвести тысяче цветов, как в науке, так и в философии. Но это не значит, что некоторые цветники не более многообещающи, чем другие.
Столь же интересен вопрос о том, какие роли когнитивные науки должны играть в философии. Опять же, я не думаю, что здесь есть яркая линия, и ответы на фундаментальные вопросы могут даваться одинаково учёными и философами. И всё же интересно видеть области, где когнитивные науки оказали и не оказали большое влияние на философию.
Самое очевидное: возникли огромные области — философия нейронауки, философия психологии, философия ИИ, — которые просто не могли бы существовать без соответствующих наук. Ближе к традиционной философии сознания: всевозможные фундаментальные вопросы о том, как работает разум, были преобразованы работой в науке. Модулен ли разум? Думаем ли мы с помощью символов? Есть ли бессознательные процессы? Врождённы ли познавательные способности? И всё же это вопросы, которые следовало бы ожидать эмпирическими всё это время, хотя и вопросы, требующие много философского анализа.
Когда речь заходит о некоторых действительно больших центральных вопросах философии сознания — проблема духа и тела, природа интенциональности или перцептивного опыта, проблемы ментальной каузальности и свободы воли, — не ясно, были ли они преобразованы когнитивными науками в той же степени. Науки, конечно, оказали влияние по краям, не в последнюю очередь помогая нам понять многие конкретные процессы и расстройства, связанные с сознанием, интенциональностью, восприятием, агентностью и так далее. Но когда речь заходит о некоторых больших традиционных дебатах — между материализмом и дуализмом свойств о сознании, между интернализмом и экстернализмом об интенциональности, между различными метафизическими теориями восприятия, между компатибилизмом и инкомпатибилизмом о свободе воли, — влияние было меньше, чем можно было бы ожидать.
Конечно, некоторые спишут это на сопротивление философов, а некоторые воспримут как свидетельство, что это не были важные вопросы в первую очередь. Но я думаю, что здесь происходит что-то более существенное. Всякий раз, когда эмпирические результаты привлекаются к философским вопросам, применение требует некоторой философской посылки в качестве моста. И в случае больших философских вопросов выше, чтобы эта посылка была достаточно сильной, чтобы данные напрямую относились к вопросу, посылка обычно настолько сильна, что почти столь же спорна, как и рассматриваемые философские взгляды. Так что разногласия об этих философских взглядах просто разветвляются в разногласия о связующей посылке.
Это не всегда так. Иногда, когда эмпирические результаты применяются к философским вопросам, связующая посылка несколько менее спорна, чем рассматриваемые взгляды. В этих случаях получаешь своего рода усиление от менее спорной посылки к более мощному выводу. Но в случае таких вопросов, как выше, такого рода усиление относительно редко.
Я делаю вывод, что рассматриваемые дебаты вполне могут иметь глубоко философское ядро, которое вряд ли будет разрешено прямым применением эмпирических результатов. Вместо этого ядро дебатов вполне может покоиться на концептуальных, метафизических и нормативных вопросах, которые в значительной степени лежат в априорной области. Так что философы не должны смущаться, проводя много времени в работе в значительной степени неэмпирическом режиме, как это делает большинство философов. Часто это лучший способ добраться до сердца вопроса.
У разных философов разные отношения здесь. Не редкость, когда научно ориентированные философы утверждают, что есть что-то глубоко старомодное или консервативное в априорной философии и что настоящее действие в науках. Возможно, чей-то фон имеет значение здесь. Если начать с традиционной философии, наука может казаться освежающей и освобождающей. Но с моей собственной точки зрения, начав с науки, я перешёл в философию именно потому, что она, казалось, адресует большие вопросы, которые наука не решает. С этой точки зрения неудивительно, что априорные методы должны играть главную роль. Возможно, на меня также влияет наличие фона в математике, которая добилась огромного прогресса, используя в значительной степени априорные методы.
Конечно, это не значит, что философы должны игнорировать науку. По крайней мере философы должны убедиться, что их идеи по крайней мере совместимы с научными результатами. Размышление о науке также отличный способ помочь своему мышлению о философии, не в последнюю очередь расширяя своё воображение. Научные результаты можно ожидать имеющими большое влияние на некоторые философские вопросы и по крайней мере небольшое влияние почти на все философские вопросы. Но научные результаты — лишь один инструмент среди многих в арсенале философа.
4. Возможна ли наука о сознании?
Да, я думаю, что наука о сознании возможна. Фактически, я думаю, что немало её частей уже существует в современной работе о сознании в нейронауке, психологии и других областях. Я потратил много времени, пытаясь помочь запустить инфраструктуру для междисциплинарной науки о сознании через конференции «К науке о сознании» и через Ассоциацию научного изучения сознания, а также через центры, посвящённые сознанию, в Аризоне и ANU. Мне кажется, что недавний взрыв в науке о сознании — одно из самых интересных и важных интеллектуальных движений нашего времени.
Есть оговорки, конечно. Я не думаю, что успешная наука о сознании может быть полностью редукционистской наукой о сознании, выраженной только в терминах нейронауки или вычислений. Скорее, я думаю, это будет нередукционистская наука, которая не пытается свести сознание к физическому процессу, а скорее изучает сознание само по себе и пытается найти связи с мозгом, поведением и другими познавательными процессами. Если посмотреть на современную нейронауку и психологию сознания, это именно то, что находишь. Любые попытки редукции сознания крайне половинчаты. Вместо этого нейронаука в значительной степени занята поиском нейронных коррелятов сознания, не делая заявлений о редукции. Психология изучает связи между сознательными процессами, бессознательными процессами и поведением. Таким образом, был достигнут большой прогресс.
Я думаю, что наука о сознании также отличается от многих других наук тем, что придаёт существенную роль субъективным или перволичным данным. В некотором смысле каждый из наших собственных сознательных опытов даёт первичные данные, которые отличительны для науки о сознании. Мы не можем непосредственно наблюдать опыты других, так что наш доступ к сознанию в значительной степени опосредован интроспекцией (в себе) и словесными сообщениями (в других). Если предположить, что мы можем принимать данные интроспекции и словесного сообщения за чистую монету — что отнюдь не всегда так, — их можно использовать для накопления запаса перволичных данных о самом сознании. Затем можно коррелировать эти данные с третьеличными данными о мозге и поведении и пытаться интегрировать все эти данные через принципы, которые их связывают. Я думаю, что принципы удовлетворительной науки о сознании всегда будут делать неустранимую ссылку на субъективный опыт.
Конечно, сейчас очень ранние дни. Мы сильно ограничены тем, что знаем о мозге. Визуализация мозга говорит лишь столько, а инвазивные техники, которые могут сказать больше (например, запись от одной клетки), в значительной степени ограничены нечеловеческими животными и случайным хирургическим пациентом. Мы также ограничены нашими методами исследования состояний сознания. Наука обычно использует грубые и готовые интроспективные сообщения, но они крайне грубы. В идеале мы хотели бы иметь возможность использовать сложные и надёжные интроспективные техники в сочетании с некоторым родом богатого формального языка для выражения и анализа состояний сознания. У нас нет ничего подобного пока, и открытый вопрос, возможны ли эти вещи. Но опять же, ещё рано. После начала этих тем в девятнадцатом веке науки лишь недавно возвращаются к ним. Доказательство будет в пудинге.
В конечном счёте надежда на набор фундаментальных принципов, связывающих физические процессы и сознание. Если я прав относительно метафизики сознания, эти принципы будут иметь статус, подобный статусу фундаментальных законов физики. Я немного спекулировал о том, какими могут быть эти принципы, но любые теории, которые мы создадим сейчас, почти наверняка будут неверны. Науке о сознании, вероятно, предстоит пройти через революцию или три, прежде чем она достигнет чего-то похожего на своё назначение, и когда она его достигнет, оно может быть совсем непохоже на то, что мы сейчас воображаем.
Учитывая это, я думаю, мы должны быть открыты всевозможным идеям. Я всегда рад видеть учёных и философов, выдвигающих позитивные теории сознания. Даже когда они ошибаются, из попытки чему-то учишься. Когда я только пришёл в философию, я был разочарован тем, как мало позитивного теоретизирования было о сознании. Философы, казалось, имели чувство, что теоретизирование о сознании следует оставить учёным, тогда как учёные, казалось, имели чувство, что теоретизирование о сознании следует предоставить философам. Ситуация несколько улучшилась, но я хотел бы видеть больше этого. Конечно, эта работа часто идёт на риск, но иногда нужно идти на риск, чтобы пройти через лес.
5. Каковы наиболее важные открытые проблемы в современной философии сознания? Каковы наиболее многообещающие перспективы?
Я считаю, что все наиболее важные проблемы философии сознания всё ещё открыты. Это наиболее очевидно относится к проблеме духа и тела и её различным компонентам, таким как проблема сознания, проблема интенциональности и проблема ментальной каузальности. Но то же самое относится к большинству других традиционных проблем в области: проблема других сознаний, единство сознания, природа самопознания, природа понятий и так далее.
Кажется, это в природе этих проблем, что они скорее проясняются, чем решаются. Или, возможно, они решаются к удовлетворению индивида или к удовлетворению небольших групп или небольших сообществ. Но они никогда не решаются к удовлетворению философского сообщества в целом на сколько-нибудь продолжительный период времени. Возможно, разумно сомневаться, будут ли они когда-либо решены. Вместо этого мы можем просто прийти к всё лучшему пониманию фундаментальных разногласий, вокруг которых вращаются дебаты по этим вопросам, и к условному пониманию того, как должна выглядеть чья-то теория при данном взгляде на эти фундаментальные разногласия.
И всё же можно добиться прогресса в этих проблемах и во множестве меньших проблем. Часто философский прогресс приходит от сосредоточения на новой области, на которой люди ранее мало сосредоточивались. Например, за последнее десятилетие или около того произошло огромное улучшение нашего понимания отношения между сознанием и интенциональностью, после лет, когда эти темы в значительной степени рассматривались отдельно в аналитической философии. Появляются всё более сложные анализы интенциональной структуры сознания, и люди начинают смотреть на обратный вопрос о роли, которую сознание может играть в интенциональности. В этой области всё ещё богатая жатва, и я ожидаю увидеть гораздо больше прогресса в следующем десятилетии или около того.
Что касается проблемы духа и тела, неудивительно, что я думаю, что некоторые из самых богатых плодов придут от развития нередукционистских подходов к сознанию в реальной глубине. Один подход, привлекающий всё больше внимания, — это раселлианский монизм: обоснование сознания в неизвестных внутренних свойствах материи. Идея слишком странна для некоторых философов, но мы узнали, что мир — странное место. Я думаю, что если кто-то сможет действительно взять эту идею и развить её должным образом, она имеет потенциал стать действительно мощным подходом к проблеме.
Есть также огромное количество того, что можно узнать о конкретных аспектах сознания. За последние годы было много достижений в философском изучении восприятия и перцептивного сознания. Я думаю, что мы можем быть на пороге периода достижений в изучении сознательной мысли. Другие аспекты сознания, которые обещают дать много в ближайшие годы, включают временное сознание и отношение между сознанием и вниманием.
Можно, конечно, ожидать, что будет также огромное количество философской активности, движимой последними результатами, приходящими из когнитивных наук. Нейронаука будет привлекать всё больше внимания. Хотя в настоящее время есть разумное количество философии нейронауки, удивительно, что её не больше. Я сам начал некоторую совместную работу с нейроучёными по вопросу обнаружения сознания у пациентов с диагнозом вегетативного состояния и связанных посткоматозных состояний. Это место, где нейронаука встречается с философской проблемой других сознаний интересными способами. Я думаю, что философам есть что внести в такие области, и я надеюсь, что больше философов двинутся в этих направлениях.
Конечно, философия, как и другие академические дисциплины, подвержена превратностям моды. Это вредило изучению сознания много лет и недавно помогло ему. Параллельно изучение интенциональности пережило огромный подъём около 1980-х, за которым последовал отход от области, поскольку ранние обещания, казалось, не оправдались. У меня есть чувство, что философы готовы вернуться к изучению интенциональности, возможно, обогащённые тем, что мы узнали о сознании тем временем, а также тем, что мы узнали в философии языка.
Говоря за себя, я буду продолжать работать над фундаментальными идеями в метафизике, эпистемологии и философии языка, пытаясь собрать воедино детали большой картины, которую, я надеюсь, можно будет использовать для освещения многих философских вопросов. В конечном счёте, однако, я философ сознания, и проблема сознания остаётся моей первой любовью. Перед смертью я хотел бы сделать ещё одну или две попытки придумать позитивную теорию сознания. Моё старшее «я» говорит, что это, вероятно, донкихотство, но моё младшее «я» говорит, что следует по крайней мере попытаться.
Перевод с английского выполнен для ознакомительных и образовательных целей по изданию: David J. Chalmers. Mind and Consciousness: Five Questions / Automatic Press, 2009 / http://consc.net/papers/five.pdf