«У нас нет тел, мы и есть наши тела»: интервью Сэма Кима со Стэнли Келеманом
Беседа телесного психотерапевта Стэнли Келемана с публицистом Сэмом Кином, вошедшая в книгу «Голоса и видения». Книга стала срезом интеллектуального и психологического андеграунда 1970-х годов. Кин собрал под одной обложкой интервью с девятью ключевыми фигурами: мистиком Карлосом Кастанедой, философом Гербертом Маркузе, исследователем мифологии Джозефом Кэмпбеллом, нейробиологом Джоном Лилли, создателем психосинтеза Роберто Ассаджоли и другими. Келеман оказался в этом ряду не случайно – к середине 1970-х он был одной из центральных фигур в мире соматической терапии.
В этом интервью Келеман говорит о языке тела, о смерти и сексуальности, о различиях между подходами Райха и Лоуэна, о том, как политика и мифы формируют нашу телесность. Но главное – он предлагает не просто технику работы с телом, а целостное мировоззрение: человек – это не объект, которым можно управлять, а движущаяся структура, процесс, находящийся в постоянном становлении.
Кто такой Сэм Кин?
Сэм Кин (Sam Keen, 1931-2025) – американский писатель и публицист, чье имя в 1970–1980-е годы было известно не меньше, чем имена его героев. Выпускник Гарварда и Принстона, он на протяжении двадцати лет работал редактором отдела публицистики в легендарном журнале Psychology Today. Кин не был кабинетным ученым: его стиль – это жанр интеллектуального путешествия, честного и даже исповедального разговора о самых главных вопросах: любви, вере, смерти, предназначении мужчины в современном мире, а главное – о том, что значит быть человеком в эпоху крушения старых авторитетов.
Он был соавтором документального фильма «Лики врага» (Faces of the Enemy) (получившего премию «Эмми»), темой которого стала природа враждебности и пропаганды. В начале 1990-х ему был посвящен специальный выпуск программы Билла Мойерса – телевизионного журналиста, который брал интервью у крупнейших интеллектуалов своего времени. В 2003 году Кин появился в документальном фильме «Побег из смерти» (Flight from Death), посвященном страху смерти и его влиянию на человеческое поведение.
В 1974 году вышла книга Сэма Кина «Голоса и видения: интервью с девятью иконоборческими гуру интеллектуального и психологического андеграунда» (Voices and Visions: Interviews with Nine Iconoclastic Gurus of the Intellectual and Psychological Underground).
Это издание стало своего рода обзором эпохи. Кин выбрал тех, кто в тот момент формировал повестку – от радикальных философов до мистиков и терапевтов. Книга ценна не только как исторический документ, но и как пример подлинного интеллектуального диалога. Кин не предлагает своим собеседникам выступать в роли гуру. Он ищет точки напряжения, задает неудобные вопросы и не скрывает собственных сомнений. Это делает «Голоса и видения» одним из самых честных свидетельств того, как западная культура пыталась найти новые опоры – в теле, в мифе, в политике и в духовных практиках.
Разговор с Келеманом Кин озаглавил так, что само название стало манифестом: «We Do Not Have Bodies, We Are Our Bodies» – «У нас нет тел, мы и есть наши тела». К моменту выхода книги Келеман уже был заметной фигурой в калифорнийской контркультуре. Он работал в Эсалене, вел группы биоэнергетики и постепенно отходил от жестких рамок райхианского подхода, развивая собственную теорию формирования (self-formation) и воплощения (embodiment).
Это интервью – прекрасная возможность услышать одного из ключевых терапевтов XX века не в формате методического руководства, а в живом разговоре о самых главных вещах: о границах и свободе, о сдерживании и выражении, о том, как мы учимся быть собой – через тело, через выбор, через неизбежность беспомощности и неизвестности.
«У НАС НЕТ ТЕЛ, МЫ И ЕСТЬ НАШИ ТЕЛА».
БЕСЕДА СЭМА КИМА СО СТЭНЛИ КЕЛЕМАНОМ В 1973 ГОДУ
Стэнли Келеман – «жрец» биологической жизни. Если бы у нас были Земные Отцы, он мог быть одним из них. Он выглядит и движется с властностью крупного и, вероятно, дружелюбного медведя. Массивные сварные скульптуры парящих птиц, которые он создает в свободное время, намекают на редкое сочетание в нем силы и нежности. Нетрудно поверить слухам, ходящим по калифорнийскому «винограднику», что он один из самых эффективных терапевтов в биоэнергетическом движении, или понять, почему существуют длинные листы ожидания на семинары, которые он проводит в центрах личностного роста по всей стране. Недавние работы Келемана (Bioenergetic Concepts of Grounding; Todtmoos; Sexuality, Self and Survival) свидетельствуют о растущей способности создавать новую теорию воплощения (embodiment), которая развивает ранние попытки Вильгельма Райха.
Авторитет Келемана по большей части имеет самостоятельное происхождение. Он создал терапевтический стиль из разнообразных элементов, которые обнаружил в своем стремлении найти способ жить мудростью тела. Сын иммигрантов из Венгрии и Румынии, он вырос в Бруклине. В школе у него были трудности, потому что, как он говорит, «я знал много ответов, но не мог объяснить, как я их получил». Его спортивные способности принесли ему стипендии в нескольких колледжах, и он провел некоторое время в двух или трех из них; этого было достаточно, чтобы убедить его, что ответы, которые он искал, не найти в академии. Вопрос, который преследовал его: что значит познавать себя? Предположение, что самопознание должно начинаться в теле, привело его к необычным институциям и людям, которые тогда экспериментировали со способами поставить тело в центр терапевтического предприятия. Его учителями были изгои, отрицавшие ортодоксальную мудрость того времени: проблемы разума должны решаться психиатрами, а проблемы тела – врачами, и эти две линии никогда не пересекались, разве что в шишковидной железе или в профессиональных ассоциациях, занимающихся психосоматической медициной.
В Нью-Йоркском хиропрактическом институте он узнал, что искажение осанки специфически связано с болезнью, и что тело может быть реорганизовано. В Институте биоэнергетического анализа под руководством Александра Лоуэна он соприкоснулся с теорией и практикой райхианской терапии. В тот же период он занимался частным образом с Ниной Булл, разработчицей теории «эмоции как установки», и посещал семинары в Институте Альфреда Адлера. В 1963 году он уехал в Европу, где работал с Карлфридом Дюркгеймом, одним из первых исследователей гештальта, и с Дори Гучер из Института дазайн-анализа. Затем, в 1966 году, он вернулся в Калифорнию, чтобы провести восемь месяцев резидентом в Эсалене. Сейчас он живет и практикует в Беркли, где революция, по крайней мере, всегда обсуждается. Его Центр энергетических исследований на Вирджиния-стрит, 1645 – это его база; там он пишет. В настоящее время у него в работе две книги, одна о смерти и одна о процессе формирования.
Сэм Кин: Когда я впервые совершил паломничество в печально известные центры личностного роста Калифорнии в 1968 году, именно виды и звуки семинара по биоэнергетике, который проводил Стэнли Келеман в Кайросе, больше всего шокировали мою скромность. Нагота в банях Эсалена казалась довольно сдержанной; музыка флейты и благовония в сочетании с ритмичным прибоем Тихого океана создавали ощущение спокойствия и порядка. Но вы поощряли людей бить, пинать, кричать и отдаваться непроизвольным пульсациям их тел. Вы учили их терять контроль. Я знал, что вы распутник и, весьма вероятно, агент сил хаоса и иррациональности. С тех пор я научился ценить биоэнергетику как один из главных терапевтических путей к здоровью и мудрости тела. Каковы определяющие характеристики биоэнергетики в том виде, в котором вы ее практикуете?
Стэнли Келеман: Биоэнергетика фокусируется на движении и форме человеческого организма. Она пытается понять взаимосвязь между эмоцией и движением, структурой и процессом. Мы говорим, что человек – это жизненный процесс, движущаяся структура, тело в движении. И все эмоциональные или психологические конфликты включают в себя искажение движения тела. Освободить себя – значит освободить тело.
Кин: Чем ваша практика отличается от практики фрейдиста, юнгианца или терапевта, практикующего первичную терапию Янова?
Келеман: Мой первый интерес – это телесное присутствие человека. Я смотрю, насколько много координации и грации в теле, где оно слабо или ригидно, какие части чрезмерно развиты или недостаточно развиты, насколько очевидна жизненная сила. И я пытаюсь обнаружить физические и психические сжатия, которые стали привычными.
Кин: Существует ли универсальный язык тела? Коррелируют ли телесные позы с эмоциональными диспозициями?
Келеман: Мое чтение языка тела основано на рабочих допущениях. Жесткость в шее или позвоночнике или заблокированные ноги обычно указывают на страх нестабильности и необходимость твердо стоять в жизни. Там, где мышцы слабы или склонны к спаданию, это указание на то, что человек не может выдерживать много возбуждения или конфликта. Существуют распознаваемые паттерны: истерические тела гиперактивны, склонны к саморазрушению; мазохистские тела плотны и тяжело мускулисты; шизоидные тела фрагментированы, части словно не сочетаются друг с другом, некоторые чрезмерно жестки, другие слабы.
Кин: Крайние типы телосложения можно обозначить как "кочерга" и "зефирка" – или, говоря научным языком, гипертонический и атонический.
Келеман: Верно. Я также произвольно делю тело на верхнюю и нижнюю половины. Нижняя половина тела дает мне подсказки о том, как человек относится к инстинктивному миру. Сексуальность и экскреция отражают отношение к частному инстинктивному миру, а ноги и ступни показывают, как человек чувствует себя в отношении независимости и заземления. Верхняя часть тела представляет то, как человек живет в социальном мире. Обращая внимание на руки, кисти, грудь и лицо, я получаю представление о том, как человек тянется к миру, чтобы манипулировать им и любить его. Меня интересует взаимосвязь между инстинктивным и социальным мирами. Развита ли верхняя часть тела больше, чем нижняя? Если да, то, возможно, человек имел очень ограничивающее воспитание и компенсировал это контролем движений верхней части тела ценой отсечения непроизвольных сексуальных чувств и движений. Или нижняя половина тела может быть чрезмерно развита. Женщины, которые получали много подкрепления за то, что они привлекательны и сексуальны, за любовь к своим папочкам, часто полны жизни и имеют много движения в нижней части тела, но у них впалая грудь и тусклые глаза; они выглядят испуганными и покорными, им не хватает силы, необходимой, чтобы бросать вызов жизни.
Структурные и двигательные паттерны человека – это экзистенциальные заявления о том, как он живет в мире.
Кин: Биоэнергетика, кажется, является подходящим терапевтическим инструментом для экзистенциальной теории человека. Габриэль Марсель, Жан-Поль Сартр, Мартин Хайдеггер настаивали на том, что разум неотделим от тела. Традиционная психотерапия имеет идеалистическое предубеждение; она признает взаимосвязь психики и сомы, но пытается инициировать процесс исцеления, имея дело с идеями, образами, словами и воспоминаниями. Классическое «лечение разговором» традиционной терапии помещает препятствия для психического здоровья скорее в разум, чем в тело.
Келеман: Я полностью согласен. У нас нет тел, мы и есть наши тела. Равно как нет и разделения между телом и миром. Как воплощенные существа мы проявляем нашу историю и демонстрируем наше взаимодействие с миром. Живое тело переживает себя и мир одинаково: как закрытое или открытое, теплое или холодное, угрожающее или многообещающее. Наша уникальность – в этом двойном осознании; мы – мир и мы сами, мы – наше прошлое и наше настоящее.
Кин: Я не уверен, что вы можете так легко решить проблему разума и тела. Не прыгаете ли вы просто на противоположный конец качелей, на материалистический, а не идеалистический полюс? Я бы надеялся, что мне не нужно терять свой разум, чтобы обрести свое тело.
Келеман: Я не думаю, что биоэнергетика так редукционна. Она не пытается утверждать тело за счет разума. Она предлагает энергетическую теорию реальности, которая объединяет тело и разум.
Короткий экскурс в историю может прояснить это. Фрейд в основном имел дело с пространством разума. Он работал с фантазиями, словами, снами и воспоминаниями, пытаясь показать, как работает ум, как он искажает реальность и как обусловлен жизненным опытом. Вильгельм Райх пытался понять человека как биологический процесс и исследовал общий энергетический фактор, стоящий за разумом и телом. Биоэнергетика – это развитие его видения единого процесса, проявлением которого являются разум и тело. Как терапевт я не мыслю в терминах разума и тела. Я не специализируюсь на идеях или чувствах. Я пытаюсь увидеть способ самовыражения человека как целостное заявление о его способе бытия в мире.
Например, когда я прошу кого-то лечь и пнуть кровать двадцать пять раз, я обнаруживаю, что усиленное дыхание и движение вызывают ощущения, воспоминания и новые восприятия. Люди говорят мне после такого упражнения: «Я чувствую покалывание в ногах, и я помню, когда я не мог стоять на тренировке, и я начал кричать и просить помощи, но теперь я чувствую, что могу стоять на собственных ногах».
Кин: Биоэнергетика – это создание Вильгельма Райха?
Келеман: Он был прародителем всех нас. Он взял фрейдовскую идею либидо и сделал ее конкретной в физиологических и политических терминах. Он разработал теорию панциря характера (character armor), согласно которой искажения либидо всегда проявляются в хронических мышечных сокращениях и застывших телесных диспозициях. Он увидел, что основные черты характера и тела выполняют функцию регуляции чувств и энергии. Физиологическое и психологическое – это два фокуса одного и того же процесса: панцирь характера проявляется в хронических мышечных сокращениях, которые создают жесткую шею, решительную челюсть, чрезмерно раздутую грудную клетку или напряженный плоский живот. Хронические мышечные сокращения уменьшают ощущения, уменьшают движение и уменьшают способность к самовыражению, и таким образом они заключают в капсулу ограниченный и нереалистичный образ себя. Если человек отсекает чувства гнева или сексуальные ощущения, то создает образ себя, который защищает его избранные ограничения; он будет защищать философию жизни, которая утверждает, что гнев – это плохо, а сексуальность – опасная сила, требующая жестких ограничений.
Кин: Какие новшества в терапевтическую практику внес Райх, чтобы разрушить панцирь характера?
Келеман: Он укладывал пациентов на спину, просил их дышать и чувствовать, где в их теле находятся сокращения. Затем он просил их соотнести свои психологические установки и телесные напряжения. Он учил их бить, пинать и двигаться, тянуться ртом и буквально выплевывать проглоченные психические яды. Терапевтической целью Райха было размягчить тело настолько, чтобы позволить ему отдаться непроизвольным пульсациям. Он видел в сексуальной свободе и в способности организма позволить себе войти в оргазмические состояния – путь к обретению независимости. И поэтому он сосредоточился на освобождении таза для непроизвольного движения и на освобождении тела, чтобы оно могло отдаться собственной витальности.
Кин: Райха часто обвиняют в чрезмерном подчеркивании сексуальности, в проповеди упрощенного евангелия, согласно которому большее количество и лучшее качество оргазмов решили бы проблемы мира. Сколько правды в этом обвинении?
Келеман: Райх был крайне скромен и даже викторианского склада в своем сексуальном самовыражении. Он подчеркивал, что терапевтическая цель оргазмической свободы не может быть достигнута, если человек не формирует длительные и значимые отношения и не находит удовлетворяющую работу. Он также был далек от наивности в отношении возможности излечения невроза без серьезной политической и социальной реорганизации.
Кин: Репутация Райха омрачена грандиозностью его космологических теорий об оргонной энергии и странной историей с оргонными аккумуляторами, которые FDA* осудила как мошенничество. Похоже, что мантия биоэнергетики в этой стране перешла к Александру Лоуэну. Как он изменил теорию и практику биоэнергетики?
FDA (Food and Drug Administration) – Управление по санитарному надзору за качеством пищевых продуктов и медикаментов США.
Келеман: Во-первых, он избегал метафизики. В то время как Райх говорил в основном об удовольствии и непроизвольных реакциях организма и подчеркивал размягчение панциря характера, Лоуэн сделал акцент на ассертивности и эго, принимающем принцип реальности. Лоуэн часто поднимает своих пациентов на ноги, чтобы направить их энергию к земле. Затем он просит их бить кровать из этого положения, чтобы мобилизовать их агрессию против их собственных характерологических блоков. Он также выдвигает цель улучшения сексуальных отношений, но подчеркивает, что сильное эго необходимо для того, чтобы отдаться удовольствию.
Кин: Когда какая-либо философия или терапия подчеркивает принцип удовольствия, принцип реальности оказывается в опасности. Норман О. Браун никогда не говорил нам, как человек, живущий в состоянии полиморфной перверсии (polymorphous perversity), может сконструировать эго с чувством реальности достаточно сильным, чтобы сажать кукурузу или чинить компьютеры. И Герберт Маркузе не говорил нам, как будет вывозиться мусор в обществе, управляемом Эросом. Как вы сами думаете об эго, удовольствии и принципе реальности?
Келеман: Я даже не использую термин «эго». Я заменяю его идеей социального «я» (social self). Социальное «я» – это принцип реальности. Реальность – это то, что мы готовы поддерживать и вкладывать в это свою энергию; это диапазон деятельности и возможностей, которым мы себя посвящаем. Не существует такой вещи, как объективная реальность, будь то космологическая или социальная, которая была бы отделена от нашей готовности поддерживать ее. Если бы большинство общества внезапно решило, что трудовая этика полностью ошибочна, и захотело создать мир, в котором каждый человек мог бы искать свое оптимальное удовольствие, это было бы новым принципом реальности. Цели и функции, которые мы поддерживаем как живые организмы, определяют нас самих. Сейчас мы определяем себя через множество функций: воспроизводство, сексуальность, работу в связи с выживанием и в связи с идеалом. Удовольствие — не единственная социально желаемая реальность. Совсем недавно люди вложили огромные средства в аналитические и когнитивные функции. Мы описываем человека как животное разумное – Homo sapiens – и все другие функции считаются менее достойными и ценными. С определением Фрейдом сексуальности как существенного фактора человеческой идентичности мы вступили в новую эру. Я не согласен с Фрейдом. Я думаю, что эволюционная теория указывает на то, что человек – это становление. Мы еще не знаем, кто мы. Или, скорее, мы – биологические, энергетические процессы, движущиеся к неизвестному концу.
Кин: Это возвращает нас к вопросу об отношении эго и политики. Если реальность определяется социально, то структура индивида определяется экономическими, политическими и идеологическими структурами его времени. И если мы хотим изменить человека, мы должны изменить общество. У человека нет внутреннего, которое не было бы связано с внешним, нет психики, которая не была бы окрашена полисом. Мне кажется, что гений Райха в создании основ радикальной терапии был проигнорирован в развитии биоэнергетики в Америке.
Келеман: Я думаю, Лоуэн был аполитичен по уважительной причине. Он видел, что политика уничтожила Райха. Поэтому он занял консервативную политическую позицию Фрейда. Фрейд знал, что если он станет революционером слишком рано, все психоаналитическое движение будет уничтожено. В обществе, где доминирует трудовая этика, призрак жизни, полной удовольствий, ужасает и несет угрозу.
Кин: Но пытаться проводить телесную терапию, используя фрейдистские концепции эго и принципа реальности, – это не просто проиграть одно сражение, а сдаться перед началом битвы. Я вольно переведу: принцип удовольствия гласит, что удовольствие предшествует принципу; или, что в начале была любовь, а затем разум (логос); или, что энергия – это вечный восторг. Или, как сказал Августин: «Люби и делай что хочешь». Я не думаю, что можно делать хорошую терапию без поэтического (и, вероятно, метафизического) видения.
Келеман: Согласен. Для меня идея эволюции – это контекст моей работы. Тело – это часть продолжающегося процесса. Я не верю, что развитие цивилизации искалечило нас. Мы должны были пройти через промышленную революцию и через период, когда мы чрезмерно развили наши когнитивные и манипулятивные способности. Конечно, процесс цивилизации оставил на нас шрамы; наши тела забронированы и в некоторой степени притуплены к удовольствию. Но я не верю, что когнитивно-контролирующие функции человека сильнее, чем жизненные функции. Мы разворачиваемся и развиваемся. Все находится в процессе. Человек прошел путь от сильной бронированности к меньшей бронированности. Посмотрите на мышечную структуру обезьян и человекообразных. А кроманьонец не был кандидатом в группу развития чувствительности. Похоже, человек становится все более выпрямленным, тонкокожим и более гибким. Наше развитие круглогодичной сексуальности дало нам способность к инновациям, а это означает неизвестный потенциал. Поскольку мы можем изобретать, а боль неизвестности так велика, мы ритуализировали и структурировали большую часть нашей жизни. Но это лишь временный процесс. Теперь у нас есть гораздо более широкий спектр возможных чувств и поведения, чем у наших далеких предков. Поэтому я говорю, что пришло время перейти к более гибкому взгляду на человека и увидеть Землю в переходном состоянии.
Кин: Фрейд, Райх, Маркузе и Браун – все они находятся под влиянием романтического видения, которое осуждает цивилизацию как источник недовольства и подавления. Все они тоскуют по возвращению к благородному дикарю, к неподавленному телу примитива.
Келеман: Кажется, у них есть странное представление о первородном грехе, в котором зло происходит не от змея в саду, а от машины в городе. Когда Райх выдвигает идеал революционного преобразования общества для восстановления корней человека в природе, он не проявляет никакого понимания того, чем человек стал в своем взаимодействии с миром, и его возникающего потенциала для большей свободы. Он не верит, что человек создает цивилизацию, чтобы стать более человечным.
Кин: Я хотел бы попытаться перевести эту теорию в практику. Как эволюционное видение влияет на то, как вы проводите терапевтическую работу?
Келеман: Я не смотрю на агрессию в таких традиционных терминах, как Райх или Лоуэн. Я не исхожу из того, что существует какой-то один правильный способ взаимодействия с миром или какой-то единственно правильный паттерн сексуального выражения. В примитивной культуре, если бы человек не был агрессивным, не убивал и не насиловал немного, он бы не выжил. Но все изменилось. Цивилизация позволила некоторым из нас стать художниками и поэтами, утверждать свое существование очень мягкими способами. Это означает, что попытка сконструировать идеальное мужское или женское тело – это лишь скрытая ортодоксия. Вот почему я не одобряю единый постуральный идеал, установленный методом Александра или работой Иды Рольф. Если мы говорим, что мужской таз должен выдвигаться вперед проникающим образом, иначе ему будет не хватать мужской агрессивности и сексуального удовольствия, то это новый вид шовинизма. Это не уважает индивидуальные различия в типах телосложения и образах жизни. Когда я смотрю на человека, я спрашиваю: «Как ты хочешь быть живым в этом мире, и какие требования предъявлялись к тебе, которые мешают тебе быть тем человеком, которым ты хочешь быть?»
Кин: Означает ли это, что вы отказываетесь от всех концепций мужественности и женственности?
Келеман: Мне больше интересно, как данный конкретный человек решает выражать свою сексуальность. Если ко мне приходит мужчина и говорит, что ему нравится заниматься любовь определенным образом, с мягкими движениями таза, но он не чувствует себя достаточно мужественным, я спрашиваю его, что он имеет в виду под «недостаточно мужественным». «Ну, я не вколачиваю достаточно сильно; я не агрессивен; я не нахожусь сверху достаточно часто; я не доминирую над женщиной». Я говорю, что все это совершенно безумно, это основано на каком-то стереотипном идеале мужественности. Позвольте мне сказать иначе. Ни у Райха, ни у Лоуэна нет места для того, что Юнг называл интровертированной личностью. Некоторые люди предпочитают, чтобы мир приходил к ним, и не слишком агрессивны. Их сексуальный стиль отражает этот выбор. Что в этом плохого? Люди такие разные. Некоторые тела выглядят готическими, другие напоминают картины Рембрандта или Эль Греко. Я отношусь к этим различиям серьезно. Некоторые люди совершают резкие, аналитические, проникающие движения в мире; их энергия работает резкими всплесками, а затем отступает. Другие совершают мягкий и устойчивый контакт, и их энергия имеет форму волн, которые медленно поднимаются и спадают. Некоторым людям нужны очень четкие границы, а другие – более мягкие и диффузные.
Кин: Как терапия помогает человеку обрести индивидуальность и свободу?
Келеман: Есть два основных компонента хорошей терапии. Во-первых, человек должен пережить то, как его панцирь характера одновременно и подавляет, и выражает его индивидуальность. Панцирь характера – это телесная карма, искаженный способ, которым самость выбрала поддерживать себя в мире. Если, например, человек так сильно сжал живот, что ограничил сексуальное чувство, то этот самый процесс сохраняет целостность организма. Сказать «нет» себе может быть иногда единственным способом сказать «да». Не отдаваясь себе, я сохраняю контроль над своей жизнью. Боль и напряжение хронических мышечных сокращений должны быть пережиты со знанием того, что защитные системы психики и тела были функциональны и необходимы в детстве. Они являются выражениями избранного способа бытия организма. Но блоки не преодолеваются просто путем их переживания и понимания их происхождения. Человек начинает переживать мир иначе. Когда панцирь характера начинает разрушаться, вибрации, пульсации и струящиеся ощущения приносят новое осознание жизни в ранее омертвевшие области тела. Это захватывающе, но также и страшно. Нужно время, чтобы научиться выдерживать большую живость.
Кин: Но разве нам не нужно что-то большее, чем самопознание и проба новых ощущений?
Келеман: Абсолютно. Всегда существовало табу против самопознания – не ешь от древа познания добра и зла. Традиционная терапия пыталась преодолеть это табу, следуя совету Сократа: «Познай самого себя». Но они не осмелились нарушить более глубокое табу: будь самим собой. Самопознание позволяет нам наблюдать за нашим биологическим организмом с безопасного расстояния, но действие требует от нас выйти за пределы известного. Если хочешь познать себя, нужно сидеть неподвижно, но если хочешь быть собой, нужно двигаться.
Кин: Если самопознание заканчивается просветлением, то действие должно включать в себя отемнение. Мы так идеализировали стремление к знанию и власти в западной культуре, что нам трудно признать, что быть человеком означает постоянно блуждать в темноте. Мы запрограммированы на поиск света и ясности, и мы не можем понять, почему понимание не дает нам почувствовать себя дома в этом мире.
Келеман: Один из главных элементов терапии – помочь человеку выработать способы справляться с неизбывной беспомощностью человеческого состояния. Я считаю, что фундаментальная истина о всех неврозах заключается в том, что это состояние беспомощности перед лицом беспомощности. Поскольку мы – организмы в процессе, мы всегда сталкиваемся с неизвестными ситуациями, в которых мы буквально не знаем, что делать. Ребенок знает, что он должен вырваться из эмоционально невыносимой ситуации. Он не знает как. В терапии человеку может быть трудно почувствовать энергию и новые ощущения, которые освобождаются, когда ломаются старые запрограммированные паттерны поведения, потому что он не знает, что с ними делать. Научиться справляться с беспомощностью – это процесс, который включает принятие помощи других людей. В отношениях терапевт переживает собственное чувство всеобщей беспомощности и свою верность тому, чтобы продолжать исследовать способы преодоления беспомощности. Когда я работаю с человеком, я надеюсь вернуть ему его собственное восприятие ситуации и способность использовать свой организм более свободно. Я хочу помочь ему найти самореферентную основу для своей идентичности в своем теле, чтобы он мог уменьшить свою беспомощность. Но хорошая терапия всегда ставит человека лицом к лицу с неизвестным и необходимостью вырабатывать новое поведение. Одно дело – позволить спонтанному поведению проявиться, и совсем другое – овладеть им и развить его. Жизнь очень плодотворна: она дает спонтанное, а затем говорит: «Теперь ты развивай это». Она сажает семена, но мы должны быть садовниками.
Кин: Как бы вы сформулировали цели биоэнергетики?
Келеман: Я определяю свою цель как воплощение (embodiment) или самоформирование (self-formation). Каждый организм проходит определенные стадии. Жизнь идет от состояния вселенского единства к состоянию расширения, к состоянию установления границ для удержания энергии, к состоянию, когда границы разрушаются и жизненная энергия возвращается в универсальный резервуар. Это смерть – символическая или реальная. Наше самопознание формирует границы, которые удерживают нашу энергию и дают нам определенность, но когда мы действуем, или когда мир действует на нас, мы разрушаем наши границы и расширяем сферу нашего бытия. До самой физической смерти мы всегда разрушаем и переформируем наши границы. Я хочу, чтобы человек развил чувство идентификации со всеми аспектами своих биологических процессов: чувствованием, ощущением, мышлением и действием. И сдерживание, и выражение, и напряжение, и расслабление необходимы организму, чтобы быть гибким, грациозным и находящимся в контакте с самим собой. Я думаю, что такие терапии, как первичный крик (Primal Scream), слишком ограничены в своем взгляде. Увеличение способности чувствовать – это хорошая компенсация за чрезмерное развитие ума, но мышление и действие являются важными аспектами здорового организма.
Кин: Ваш идеальный человек, должно быть, очень гибкий.
Келеман: И немного голодный тоже. Пока мы живы, мы можем ожидать, что будем неполными и нестабильными. Мы должны отказаться от иллюзии достижения конечной цели. Есть строка из одной из книг еврейской гафтары, которая мне нравится: «И человек – это обещание, он еще не завершен». Мы – открытые организмы, поэтому мы никогда не можем достичь состояния стазиса.
Кин: Я думаю, религии и терапии можно определить по тому, как они отвечают на вопрос: что нам делать с тоской, пустотой, голодом, с тем ничто, которое сжимается у самого ядра человеческого опыта? Великое открытие Будды состояло в том, что желание – корень страдания, а искоренение желания – путь к счастью или нирване. Августин считал, что ненасытное желание (похоть) может быть успокоено, если найдет свой истинный объект: Бога. Экзистенциальные терапевты разделяют невротическую и онтологическую тревогу и полагают, что только некая воля к смыслу смягчит последнюю. Вероятно, самый популярный в данный момент способ справиться с неловким осознанием неполноты жизни – это «Jack Daniels», травка или, если нет, либриум. Я думаю, мы создаем проблему, когда определяем ностальгию по полноте как ненормальную или неправильную. Нам стыдно за наш метафизический голод.
Келеман: Неудовлетворенность – это структурный компонент живого организма. Один из законов энергетического функционирования гласит, что каждое удовлетворение гарантирует неудовлетворенность. Каждый глубокий контакт требует большего контакта; чем больше человек способен переживать и иметь, тем больше он хочет. Когда, например, мужчина и женщина женятся и начинают удовлетворять свои основные потребности, возникает новое требование большего контакта, большей жизни, большего взаимодействия, большей социальности. И именно здесь начинаются проблемы. Каждый раз, когда я успешно устанавливаю контакт и удовлетворяю часть себя, я создаю семена собственной неудовлетворенности, потому что я расширил свои границы, и для меня стало возможным быть больше и переживать большее.
Кин: Здоровье, должно быть, находится в тонком балансе между нашей потребностью удерживать нашу энергию в самостоятельно выбранных границах и нашей потребностью выражать себя за пределами нашего знания и безопасности. Как вы определяете зрелую сексуальность? Какое сочетание сдерживания и экспансивного выражения создает максимальное сексуальное удовлетворение?
Келеман: Я думаю, сексуальность всегда находится в континууме развития. Что сильно зависит от того, на каком этапе жизненного процесса находится человек. Некоторые люди могут заниматься сексом сколько угодно, но все еще не могут интегрировать свою сексуальность со своей любовью или остальной частью своей жизни. Зрелая сексуальность означает быть в гармонии со своим сексуальным выражением и потребностями для вашей конкретной жизненной фазы и знать, что это изменится.
Кин: Считаете ли вы, что «сексуальная революция» приблизила нас к сексуальной зрелости? Или она представляет собой новую репрессивную ортодоксию, которая определяет свободу в терминах частоты и разнообразия сексуальных эпизодов?
Келеман: Как и большинство революций, она была необходимой и чрезмерной. Она разрушила нежизнеспособный идеал о том, что существует только один правильный способ заниматься любовью (в миссионерской позиции в моногамном браке). И она предоставила людям возможность попробовать все, отыграть свои желания, восстать против сексуальных идеалов и моделей своих родителей. И почему бы людям не делать все, что они хотят, от моногамии до наличия двухсот любовников? Но я не думаю, что любую форму сексуального поведения можно назвать зрелой. По мере того как человек движется к зрелости, сексуальное возбуждение становится второстепенным. Именно углубленные чувства становятся определяющим фактором сексуальной жизни. А для развития чувства необходимо некоторое сдерживание сексуального возбуждения. Мой опыт говорит мне, что если я не забочусь о ком-то в длительных отношениях, то я не буду глубоко удовлетворен. Способность оставаться со своими чувствами, а не видеть в них то, что нужно «вычистить», создает чувство предвкушения, голод по самому богатому из возможных удовлетворений. Отказ и сдерживание сами по себе являются удовольствием, когда это означает, что мои чувства углубляются. Даже Чарлз Лэм понимал «экстаз скромности». Я верю в заботу и взращивание возбуждения, в позволение ему созреть до зрелых чувств.
Кин: Сильный морализм и романтизм, связанные с сексом, также создали противоположную проблему. Некоторые люди чувствуют глубоко, сдерживают свое возбуждение, любят, но не могут выразить себя сексуально. Соединить сексуальность и нежность – непростое дело. Есть ли у вас разные терапевтические техники для тех, кто чрезмерно выражает, и для тех, кто чрезмерно сдерживает?
Келеман: Если человек действует компульсивно всякий раз, когда чувствует возбуждение, я прошу его замедлить движения. Не двигайте тазом. Не действуйте. Дышите глубоко и позвольте возбуждению нарастать и смягчаться в чувства. Когда чувства начинают развиваться, возникает тревога, а вместе с ней – болезненные и экстатические воспоминания детства. Когда эта тревога встречается, человек учится выдерживать больше чувства тепла.
Если человек способен на глубокие чувства, но подавлен в сексуальном выражении, я прошу его начать делать сексуальные движения тазом. Я поощряю движение, выражение, действие, самоутверждение. Или я могу поощрять терпимость к нежным чувствам и мягким движениям достижения. Когда развивается возбуждение, мы работаем с тревогами, которые препятствуют слиянию секса и любви.
Кин: Ваш взгляд на зрелость, сексуальную и иную, кажется, требует от человека способности как контролировать, так и отдавать себя.
Келеман: Я не ведусь на риторику, которая шла из движения сенсорного пробуждения (Sensory Awareness) или гештальт-терапии, о том, что мы должны «потерять свой разум и пойти в свои чувства». Этот взгляд основан на мифе о невинности: все, что нам нужно сделать, это стать пассивными к нашему опыту, позволить всему течь, слиться с тем, что уже происходит. Но это исключает действие. Мы – участники продолжающейся драмы жизни.
Кин: Я полагаю, вы бы возражали против притока восточной духовности, которая побуждает нас позволить эго умереть, отказаться от иллюзии индивидуальности и слиться с Единым.
Келеман: Я думаю, все эти вещи опасны и вводят в заблуждение. Послушайте, очень легко быть космическим существом, погрузиться в Единое. Вы рождаетесь космическим существом. Когда вы выходите из чрева матери, то находитесь в контакте с универсальной и космической жизнью. Но у вас очень мало индивидуальности. Процесс заявления или обретения своего воплощения требует, чтобы вы подтвердили, кто вы есть. В некотором смысле вы должны отвернуться от универсального, если хотите заявить о своем праве в качестве человеческого существа. И любой, кто отказывается стать индивидуальностью, позорит Бога или космический процесс, потому что он занимается Божьими делами, а не своими собственными. Он отрицает смысл рождения. Сам факт рождения – это уже заявление о воплощении. Оно включает в себя отказ от космической жизни, жизни в полиморфной перверсии, жизни без границ и пределов. Один из моих учителей, Карлфрид Дюркгейм, преподал мне мощный урок: «Вы никогда не убиваете эго, вы лишь обнаруживаете, что оно живет в доме большем, чем вы думали». Истинное религиозное утверждение содержится в нашем самоутверждении.
Кин: Одна из сильнейших мотиваций для космических определений человека состоит в том, что они помогают справляться со страхом смерти, говоря, что умирает только эго человека, в то время как его сущность бессмертна. Если моя сущность перевоплотиться, мне не нужно беспокоиться об ограниченности, трагедии или смерти. Но если я идентифицирован с этим историческим телом из плоти и крови, которое пробивается через 1973 год, то не всегда легко найти мужество, чтобы справиться со своей тревогой о хрупкости жизни и неизбежности смерти. Норман О. Браун, сайентологи, школа Арика и большинство приверженцев растущей школы трансперсональной психологии имеют дело со смертью в символических терминах – как со смертью эго. Они не говорят много о буквальной смерти, но могила – это реальность в конце пути.
Келеман: Если человек – это органический процесс, то смерть как завершение процесса является частью определения процесса. Мы не можем отделить вопрос о смысле жизни от вопроса о смысле смерти. Умирание, как и сексуальность, является неотъемлемым выражением организма. Мы выбираем наш стиль жизни и наш стиль смерти.
Кин: Какую корреляцию вы видите между стилями сексуальности и стилями умирания?
Келеман: Я работаю над книгой о смерти, в которой рассматриваю два типа личностей: саморасширяющийся (self-extender) и само-собирающий (self-collector). Они примерно соответствуют экстраверту и интроверту и могут быть представлены Линдоном Б. Джонсоном и Гарри С. Трумэном. Расширяющийся тянется к миру и нуждается в постоянном одобрении. Он продолжает выталкивать и расширяться, он склонен быть агрессивным и доминирующим в своих сексуальных паттернах. Такой тип человека умирает от какого-либо взрывного заболевания, например, от сердечного приступа. Само-собирающий создает очень сильные границы и позволяет миру приходить к нему. Ему нужно мало подтверждения от других людей. Собирающий наслаждается своими ощущениями и не пытается подавлять. Он обычно умирает от дегенеративного заболевания. Он умирает шаг за шагом, становясь жестким и тонким, пока не угасает. Часто саморасширяющийся характер способствует собственной смерти: врач говорит ему, что у него сердечное заболевание, а он продолжает быстрый темп, или, когда смерть близка, он устремляется к ней через самоубийство или просто сдаваясь. Само-собирающий пытается выжить дюйм за дюймом: он держится вечно из чистого упрямства и сдается понемногу.
Кин: Умирание осложняется нашими представлениями о том, как, когда и где человек может достойно умереть. Современная медицина часто лишает человека достоинства окончательного выбора.
Келеман: Это потому, что доминирующий миф нашей культуры заключается в том, что мы можем преодолеть все. Мы живем по мифу о герое, поэтому мы должны умирать храбро, в одиночку, без протеста и не обременяя других людей. Мы должны отрицать наши глубочайшие чувства, жертвовать собой ради успеха и пренебрегать приятной жизнью тела ради «высших» идеалов. Мало кто видит, что у них есть возможность создать свою собственную мифологию, а не жить в соответствии с культурным мифом. Вместо того, чтобы быть героическими завоевателями жизни, мы могли бы быть исследователями, экспериментаторами или любящими.
Кин: Оказывается, наши мифы неразрывно связаны с жизнью тела. То, что мы можем чувствовать и переживать, структурировано нашим видением того, кто мы есть.
Келеман: Доминирование героического мифа в нашей культуре может быть переведено непосредственно в физиологические термины, в однобокое развитие одной конкретной системы. Внутри человеческого организма существует система стресса и система удовольствия. Наша система стресса готовит нас к чрезвычайным ситуациям, к действию, к деятельности, усиливая нашу тревогу, укорачивая наш дыхательный цикл и создавая мышечное напряжение. Система удовольствия в значительной степени зависит от противоположных физиологических паттернов: мягкости, пульсации, мышечного расслабления, длительного дыхания. Наша культура начинает готовить нас с момента рождения к жизни преимущественно в стрессовых ситуациях. Мы берем ребенка, который был изгнан из матки и нуждается в контакте с телом матери, чтобы смягчить шок рождения, и немедленно помещаем его в отчужденное состояние. Мы перемещаем его в другую палату, где его можно видеть и кормить по расписанию. Это первый стресс. Дыхательный паттерн никогда не получает шанса переориентироваться на состояние удовольствия. Таким образом, ребенок обусловлен быть доминантным, конкурентным, борющимся и агрессивным. Это преобладающий нейрональный тон нашей культуры.
Кин: Но всегда существовал контркультурный миф, который всегда был силен в Америке и в настоящее время становится сильнее: миф о вечном детстве, о невинности, о возможности жизни в вечном удовольствии. От Гекльберри Финна до Билли Бадда, от детей цветов до сторонников «Сознания Третьего Уровня» (Consciousness III) – всюду проходит скрытая тема о том, что Америка – это Новый Эдем, а мы – нетронутые Адамы и Евы. В разгар ухудшения окружающей среды, правительственного хаоса и коррупции, а также самой грязной войны, которую мы когда-либо вели, большая группа американских интеллектуалов говорит о футуристических проблемах того, как жить в утопии. Они предполагают, что удовлетворение наших потребностей будет гарантировано централизованным правительством, а самой большой местной проблемой будет то, как справиться с угрозой избытка досуга.
Келеман: Эта реакция возникла из-за чрезмерного акцента на мифе о герое и созданных им стрессовых паттернах. Многие люди в нашей культуре сегодня ищут способы сломать стрессовый синдром и жить более расслабленной и приятной жизнью. Это мотивирует большинство людей обращаться к терапии, а также объясняет привлекательность новых духовных движений, таких как Арика и трансцендентальная медитация.
Кин: Ваш акцент на системе удовольствия, на укорененности, на воплощении в избранном стиле жизни, кажется, содержит мистический элемент, но он касается нисхождения в плоть, а не преодоления пределов тела. Это больше связано с Д. Г. Лоуренсом, чем с Плотином.
Келеман: Когда мы учимся выдерживать больше удовольствия, мир выглядит иначе, чем когда мы находились в стрессовом состоянии. Он более открыт и дружелюбен. Время меняется, аналитический режим отступает, а интуитивные и восприимчивые режимы доминируют. Вдруг в мире появляются пространства. Он не полностью структурирован, в отличие от мира параноика. В нем есть место для сюрприза, новизны, восторга. Он становится доступным для обозрения на множестве уровней, и в нем существуют последовательное время и событийное время.
Кин: Предвидите ли вы время, когда возникнет настоящая политика тела?
Келеман: Сейчас политический мир устроен в терминах экономического выживания, и жизнь тела подчинена этой ценности. Мы все еще живем по мифу: не работаешь – не ешь. Если ты не дисциплинируешь себя и не выносишь боль этой дисциплины, то не имеешь права на удовольствие. Но, на самом деле, мы прошли историческую стадию «зуб и коготь», и нам больше не нужно жить по этике голого выживания. Политика изменится, когда вырастет осознание того, что мы находимся в середине радикального изменения концепции человека. В прошлом центральной заботой была власть. Власть означала выживание. Человек, который первым поднял палку, чтобы ударить другое существо, осуществлял власть. Но человек, который первым смог выдержать напряжение, чтобы нанести удар в подходящий момент, обладал большей властью. Я думаю, этот анализ применим и к сексуальной власти. Позже власть осуществлялась через способность откладывать удовлетворение, фокусироваться на задаче и контролировать окружение.
Но затем стремление к власти начало отчуждать человека. Именно это понимание Маркса привлекло внимание Райха. Он понял, что одержимость властью ведет к эксплуатации и к отрезанию человека от его собственных источников удовольствия. Экономическая и сексуальная эксплуатация идут рука об руку.
Кин: Оглядываясь назад, взрыв «новых левых» в шестидесятых был мотивирован желанием более эротичного политического тела. Но им не хватало устойчивой силы. Это было возбуждение без надлежащего сдерживания.
Келеман: Я думаю, новая политика возникнет, когда правительствам придется доставлять удовольствие вместо власти. Политика «новых левых» провалилась, потому что радикалисты не уважали тело. Их кислота, их коммуны, их сексуальная жизнь были неуважительны к жизни тела.
Кин: Что случилось с той революцией?
Келеман: Она вернулась на землю, чтобы обрести свое тело, в здоровую пищу и телесные терапии, в отношения с большей привязанностью. Старая полярность была между жесткой дисциплиной и гедонистическим хаосом. Но эти альтернативы мы и так видим перед собой. Теперь вопрос в том, как создать жизнь, которая была бы удовлетворительной для всего организма, и как сформировать политику, чтобы соответствовать этой потребности в целостности.
Кин: Возможно, новая политика, как и некоторые новые терапии, возникнет из попытки максимизировать удовольствие, а не из попытки максимизировать конфликт.
Келеман: Изменения происходят даже в естественных науках. Мой друг в Институте Солка говорит, что скоро появится физика, основанная на биологии, а не биология, основанная на физике. Мы приближаемся к тому времени, когда восприятие себя как живых существ будет определять характер нашего исследования Вселенной, а также нашу политику. Мы больше не будем пытаться видеть себя объектами в мире объектов. Я думаю, эти изменения постепенно приведут к новой политической структуре, основанной на более целостном видении человеческих потребностей.
Кин: Возможно, если мы проживем достаточно долго, мы увидим, как какой-нибудь кандидат в президенты баллотируется с платформой «все удовольствия – народу».
Перевод с сокращениями выполнен по изданию: Sam Keen. Voices and visions / New York: Harper & Row, 1976, pp.153-173.
© Перевод Сергея Кузнецова, 2026
Статьи и интервью Стэнли Келемана на сайте Integratio.art